Юность

Мне и самой себе не объяснить, почему так хочется опубликовать стихи, почему так хочется, чтобы люди, разбирающиеся в поэзии, могли им порадоваться. Просто я этого хочу. Это то, к чему я иду потайными и хитрыми путями. То, что каждый день даёт мне сил вставать и идти в офис типографии, чтобы отсидеть восемь часов под недремлющим оком фрекен Лёнгрен. То, ради чего я перееду из дома в день своего восемнадцатилетия.

В офисе фрекен Лёнгрен злобно замечает: в последнее время вы выглядите такой счастливой. Какое-то радостное событие дома? Я в ужасе это отрицаю и стараюсь выглядеть менее счастливой.

Когда мама начинает злиться на поведение других, она временно спасена от чувства глубокой безнадёжности.

Вспоминаю о призраке детства – стабильном мастере. Я не имею ничего против мастера, это всё слово «стабильный» – оно преграждает путь к светлым мечтам о будущем. Оно серое, словно дождливое небо, через которое не может пробиться ни один жизнерадостный луч солнца.

Во мне есть необычное — я пишу стихи, — но одновременно много совсем обычного. Как все прочие молодые девушки, я хочу выйти замуж, родить ребёнка и получить свой собственный дом. Когда девушке приходится добывать свой хлеб, в этом есть что-то болезненное и хрупкое. Совершенно не видно света в конце туннеля. А мне так сильно хочется самой распоряжаться своим временем вместо того, чтобы постоянно его продавать. 

А мне так сильно хочется самой распоряжаться своим временем вместо того, чтобы постоянно его продавать.

Я оказалась среди чужих — я, чью физическую силу купили за определенную плату на определенное количество часов в день. Всё остальное во мне им было безразлично.

Лучше иметь одного друга, но хорошо знать, кто он есть  

В офисе фрекен Лёнгрен с недоверием спрашивает: ну, как дела у вашей тети? У нее рак, отвечаю я серьезно, и, возможно, она умрет. Да, да, произносит фрекен Лёнгрен равнодушно, мы все умрем. Приступайте к работе.

семьи ... никогда не понимают художников

не стоит знать всего о людях ... иначе пропадёт интерес

в сексуальном образовании, полученном в углу с мусорными баками, очевидно есть пробелы

Смерть — не нежное погружение в сон, как я когда-то считала. Она безжалостна, мерзка и зловонна. Я обнимаю себя и радуюсь своей молодости и здоровью. В остальном моя юность — не более чем простой изъян и помеха, от которых мне быстро не избавиться.

Мама была молодой, потом моложавой и до сих пор находится в этом неустойчивом состоянии. Она любит убавить себе несколько лет даже перед нами, хотя нам отлично известен ее возраст. Она всё еще красит волосы и раз в неделю ходит в парилку, и от этих ее усилий я испытываю своеобразное чувство жалости — в них выражаются ее страхи, мне совсем не понятные.

А вы не устали, фрекен Дитлевсен? Нет, не устала, и силы не покинули меня. Но мне бы очень хотелось иметь место, где можно упражняться — писать настоящие стихи. Мне бы очень хотелось комнату с четырьмя стенами и дверью, которую можно закрыть. Комнату с кроватью, столом и стулом, с печатной машинкой или блокнотом и карандашом — и больше ничего. И да, дверь, которую можно запереть. Но всего этого не видать до восемнадцатилетия — пока не съеду из дома.