Корабль отплывает в полночь

"Итак, можно ли получить новое, с иголочки, будущее, изменив всего лишь один факт из прошлого? Вычеркнуть из истории победоносные войны Александра Македонского, слегка подтолкнув неолитический булыжник? Уничтожить Америку, выдернув росток шумерской пшеницы? Нет, братишка, так у нас ничего не получится! Пространственно-временной континуум – штука упрямая, и перемены в нем – это тебе не цепная реакция. Изменив прошлое, ты действительно запускаешь направленную в будущее волну перемен, однако эта волна очень быстро затухает. Или ты ничего не слышал о временно́м сопротивлении? А о Законе сохранения реальности?"

Он махнул руками назад, и обе ударились о металл, подпиравший его спину.
При этом движении его туловище выпрямилось. Голова, шея и плечи тоже коснулись прохладной тверди.
Он с трудом поднялся на ноги и развернулся. Там, где раньше коридор уходил в бесконечность, теперь, меньше чем в ярде, была стена. Черная стена без дверей.
Он находился уже не в открытом с одного конца коридоре, а в мерцающей черной коробке длиной ярдов десять.
Лишь в тот момент, когда возобновились тихие, жалобные звуки, человек осознал, что какое-то время их не было.

"– Рада, что вы позвонили, полковник. У меня только что было озарение, которым хочу с вами поделиться. Вы рассказывали об основных разновидностях игр. Что ж, шахматная доска вполне очевидно представляет собой паутину с пересекающимися нитями. В го на эти пересечения ставятся фишки. Цель игры – найти и обездвижить короля противника. Точно так же паук парализует жертву, иногда даже обматывая ее своими нитями. Но суть вот в чем: конь, самая специфическая фигура в шахматах, находясь посередине доски, может сделать ровно восемь кривых ходов, то есть столько же, сколько глаз и кривых ног у паука. Это наводит на мысль о том, что все играющие в шахматы планеты пребывают под влиянием паука. Это наводит и на другую мысль: все шахматисты на этом турнире – пауки. Это ваша ударная армия для захвата шестьдесят первой в созвездии Лебедя-Пять."

Рядом сидел зеленый скафандр второго пилота. Он бы не пустовал, если бы я был общительнее или просто соблюдал регламент полетов. Скафандр то и дело покачивался и слегка подпрыгивал.
Я испытывал жутковатое ощущение, а ведь любитель уединения, которым я являюсь или притворяюсь перед самим собой, должен был бы чувствовать себя по-другому. Но марсианский пейзаж даже призрачнее ландшафтов Аравийского полуострова или американского Юго-Запада – одинокий, прекрасный, проникнутый идеей смерти и безграничного простора, и это временами пробирает.

Стоит оглянуться, и я умру.
Я смотрел прямо перед собой, переступая через пустые темные бутылки и струйку дыма из крошечной дырки в ковре, куда я уронил непотушенный окурок.
Выходя следом за незнакомкой из комнаты, я услышал далекий вой полицейской сирены – он проникал через окно за моей спиной.
Мы еще не дошли до лифта, а сирена ревела совсем рядом. Похоже, пожарных тоже вызвали.
Впереди серебристо блеснуло – напротив лифтов висело большое зеркало.
– Совет не оглядываться означает, что и в зеркала смотреть нельзя, – произнесла моя спутница.

Почему-то я вспомнил, как мой сын рассказывал, что Европейский колледж в Нью-Йорке теперь в шутку называют Еврейским колледжем. Я не смог удержаться от улыбки, но, клянусь, это была именно безобидная добродушная улыбка, а не злобная усмешка. Германия, со свойственной ей спокойной толерантностью и благородством, преодолела когда-то искажавший ее прекрасное лицо антисемитизм. В конце концов, мы должны признать, что, возможно, треть великих людей — евреи или имеют еврейскую кровь, и среди них Габер и Эйнштейн. Какие бы темные и страшные вещи не всплывали в памяти стариков вроде меня! Так иногда субмарина задевает днищем останки корабля, давным-давно потерпевшего крушение.