Мост

— И что вы обнаружили? — забавляется доктор Джойс.
— Пытаться узнать что-то стоящее абсолютно бессмысленно.

Брук обрушивает на тарелку мощный солевой снегопад, а затем посыпает перцем, точно слоем вулканического пепла.

Чёрного кобеля не отмоешь добела.

Почему я такой дурак? Могу не хуже любого другого инженера спроектировать сооружение, которое тридцать лет, а то и больше юудет выдерживать удары стофунтовых волн. В моих силах сделать его крепким и надёжным, насколько позволят его вес и бюджет стройки. Но я не вижу дальше собственного носа, когда дело касается чего-то важного в моей личной жизни. Проектировать собственное существование - выше моих сил.

Неужели это действительно так просто? Неужели женщина — это место, а мужчина всего лишь вещь?

...хороший стих заменяет десяток "Калашниковых"

У клише тоже есть чувства.

Мы существуем во сне, как его ни называй: бытием, реальностью, жизнью. Уж не знаю, к добру или к худу, но я – часть одного сна, и этот сон был наполовину кошмаром, и я едва не позволил ему свести меня в могилу. Но все-таки я жив. Пока во всяком случае.

- Доктор, - говорю, - почему в вашей приемной полицейский сидит на человеке верхом?

- Это мистер Беркли. У него нетипичная мания, он считает себя предметом мебели.

- В самом деле?

- Да. Причем каждый день он воображает себя чем-нибудь новым.

- Вот оно что.. Как я догадываюсь, нынче мистер Беркли возомнил себя креслом?

Доктор Джойс супится:

- Орр, не говорите ерунды. Вы же не поставите одно кресло на другое, верно? Очевидно, он себя считает подушкой.

Я вижу мост. Поначалу уверен, что это галлюцинация. Потом допускаю мысль о мираже. В воздухе отражается что-то похожее на мост и в моих воспаленных, измученных глазах принимает его форму. Иду к нему сквозь жар по цепкому, вязкому, жгучему песку. Носовой платок я приспособил вместо косынки — худо-бедно защищает макушку от теплового удара. Вдали мерцает мост — длинная неровная линия выпуклых дуг.

Видишь, как человек истекает кровью. Сам виноват. Молись, чтобы никто другой не пострадал (нет, не молись, ты же атеист, помнишь, всегда сквернословил, всегда клялся, что атеистом останешься и в окопе под огнем, что ж, приятель, настал твой час)

По-настоящему он понимал (или ему это казалось) только себя — и остальную вселенную. Естественно, и себя, и вселенную он понимал не до конца, однако все же достаточно, чтобы полагать: всему непознанному со временем найдется объяснение, найдется место — как в картинке-головоломке, только без конца и без края. В бесконечной вселенной для любого фрагмента найдется своя дырка.

Я не знаю, как давно здесь нахожусь. Давно. Я не знаю, где я нахожусь. Где-то далеко. Я не знаю, по какой причине здесь нахожусь. Должно быть, в чём-то перед кем-то провинился. Я не знаю, долго ли ещё здесь буду. Долго. 

Моя память - это затонувшая земля. Я гляжу с узкого утеса туда, где раньше простирались плодотворные равнины и высились покатые холмы. А сейчас - лишь монотонная водная гладь и несколько островков; когда-то они были горами, а ныне - складки, созданные какими-то глубинными тектоническими подвижками разума.

Он завидовал её удачливости, уверенности, спокойствию перед лицом жизненных проблем и неурядиц. Ко всему на свете она относилась будто к малышу-фантазеру, искренне верящему в свои выдумки, - не снисходительно, а с той же лукаво-серьезной усмешкой, с той же ироничной отрешенностью вкупе с тёплой привязанностью, даже с любовью.

Я всего лишь один из долбанных кирпичей в стене, рядовой винтик в машине, пусть даже смазан чуть получше большинства прочих винтиков. Я делаю деньги для нефтяных компаний, для их акционеров, для правительств, а те их тратят на оружие, способное убить нас не пятьсот раз, а тысячу.

Предположим, что мир сошел с ума, но разве это повод пропускать завтрак?

Встречают-то все же по одёжке. Не то чтобы она способна многое о тебе сказать, но ты сам способен многое сказать с её помощью.