Chavirer

«Если и снимать фильм, – написала Энид Эльвире чуть позже, когда они разошлись по домам, – то в нем не должно быть героини». Ей категорически не нравится современное прославление смелости и силы. Куда ни глянь, всюду эти «сильные женщины», которые в одиночку справляются со всеми трудностями. На них чуть ли не молятся, потому что они «ни у кого не идут на поводу». Наша болезненная жажда героизма – это свойство общества телезрителей, не слезающих с дивана и абсолютно беспомощных. Слабость расценивается как нечто унизительное. Что происходит с теми, кто не уверен в себе? С теми, кто не справляется, а если и справляется, то ценой упорного труда и не слишком удачно? В конце концов мы начинаем превозносить те же ценности, какие навязывают нам высмеиваемые нами правители: силу, власть, стремление побеждать, выигрывать.

Клео призналась, что пока не знала ни одного еврея. Если не считать Жан-Жака Гольдмана. Но ее матери евреи нравились, она говорила, что они умные и предприимчивые. Ионаш бессильно вздохнул: приехали!

Мать Клео с тем же успехом могла заявить, что евреи составляют элиту общества и тайно правят миром. Ее комплименты сомнительны. Если Клео хочет, он познакомит ее с теткой и дядькой, которые живут на пособие в 19-м округе. Не очень-то они предприимчивые. И уж точно не богатые.

Вот почему он понизил голос. Это рефлекс, который выработался у него в ответ на подобные замечания. Ионаш устал быть евреем. Устал притворяться, что ему смешно, когда он слышит шуточки типа «Так он еврей? Ну надо же, а заплатил свою долю и даже не поморщился!», «Так он еврей? Надеюсь, он не расплачется в кино про концлагерь!».

Страсть к обустройству своего гнезда отравила и любовные отношения. Если в прошлом Алан боялся, что не сможет соответствовать ожиданиям партнерш, наделенных слишком богатой фантазией, то теперь опасался их дизайнерского ока. Одна тридцатилетняя дама, будившая в нем пылкие чувства, долго стояла перед прикнопленной у него на стене афишей «Нирваны». Она заговорила с ним о музыке? О нет! Она посоветовала ему обратиться в некую мастерскую, где изготавливают винтажные рамы. Алан поблагодарил ее, но ни за что на свете не согласился бы заключать Курта Кобейна в раму. Через несколько дней она прислала ему эсэмэску с сообщением, что их едва начавшийся роман окончен; Алан подозревал, что против него сыграли кнопки на стене.