Первая любовь

Давайте пить кофе, кофе — самый лучший кофе — в саксонских чашках, на белоснежной скатерти!

— Вам угодно было вчера сказать, что вы желаете иметь полосатого котенка с большими ушами... вот я и достал-с. Слово — закон.

И не то, чтобы память изменила ему — о нет! он знал, он слишком хорошо знал, что последовало за той минутой, но стыд душил его — даже и теперь, столько лет спустя; он страшился того чувства неодолимого презрения к самому себе, которое, он в этом не мог сомневаться, непременно нахлынет на него и затопит, как волною, все другие ощущения, как только он не велит памяти своей замолчать. Но как он не отворачивался от возникавших воспоминаний, вполне заглушить он их не мог.

Я не хотел знать, любят ли меня, и не хотел сознаться самому себе, что меня не любят.

Человек объявляет вам, и таким спокойным голосом: «Я, мол, намерен жениться»; а никто вам не скажет спокойно: «Я намерен в воду броситься». И между тем – какая разница?

Она стояла передо мной и глядела на меня — а я принадлежал ей весь, с головы до ног, как только она на меня глядела.

А в ответ на восклицание Санина: «Неужели же вы полагаете, что в России никогда не бывает лета?!» — фрау Леноре возразила, что она до сих пор так себе представляла Россию: вечный снег, все ходят в шубах и все военные — но гостеприимство чрезвычайное и все крестьяне очень послушны!

Продавать сукно и бархат и надувать публику, брать с нее «Nаrrеn ,оdеr Russen Рrеisе» (дурацкие, или русские цены) – вот его идеал!

«О, кроткие чувства, мягкие звуки, доброта и утихание тронутой души, тающая радость первых умилений любви, – где вы, где вы?»

«Каприз и независимость… Эти два слова вас исчерпывают: вся ваша натура в этих двух словах»

Ни любви своей, ни своему великодушию, ни решимости своей он уже не знал никаких пределов.

коли спорит, значит уступает или уступит.

У счастья нет завтрашнего дня… оно имеет настоящее — и то не день, а мгновение.

Я ревновал, я сознавал свое ничтожество, я глупо дулся и глупо раболепствовал – и все-таки непреодолимая сила влекла меня к ней – и я всякий раз с невольной дрожью счастья переступал порог ее комнаты.

Сладко быть единственным источником, самовластной и безответной причиной величайших радостей и глубочайшего горя для другого – а я в руках Зинаиды был как мягкий воск.