The Little Brooklyn Bakery

– Отлично, когда приду к тебе ужинать, это и приготовишь.
– А ты придешь ужинать?
Тодд улыбнулся.
– Не можешь же ты все уши прожужжать мужчине о какой-то там божественной паэлье и о том, как сама ее приготовила, а потом не пригласить его на ужин.
– Наверное, могу, – поддразнила она.
– Ты жестокая женщина. Я принесу вино.

– Это что, шутка? Да на улитке больше мяса, чем на этой курице.

– Зубастая курица под… послушайте, это у акул зубастая пасть, но у курицы…

– Нет-нет, ты выглядишь великолепно, – сказала Белла. – Даже слишком хорошо для Тодда. – Она бросила на кузена саркастический взгляд. – Надеюсь, когда попадешь в ресторан, сможешь бросить его и найти кого-нибудь получше.

То, как безоговорочно приняли ее в свой круг друзья Беллы, напоминало нежные объятия или складки уютного пледа, и этим утром она была готова сразиться со всем миром или Манхэттеном, по крайней мере.

Девушка ответила ему небрежной, вежливой улыбкой, мол, «видишь-твоя-тысячеваттная-харизма-не-действует».

Каждое утро, когда вы просыпаетесь, у вас два варианта: либо вернуться к своим грёзам, либо встать и их воплотить.

– Ничто не сравнится с мгновением, когда тесто издает «пуф» и поднимается над формой. У меня возникает такое чувство, что в мире есть какой-то смысл. Все хорошо, пока тесто делает, что должно.

Кто-то кладет тайком лаванду тебе под подушку, потому что ты не могла заснуть, ну… это романтично.

– Я всегда думал, что быть храбрым – значит признавать свои ограничения. Признавать, что незачем делать что-то, лишь бы доказать, что ты храбрый. Сказать, мол, боюсь американских горок, и забыть. Быть достаточно честным, чтобы жить по своим убеждениям и не пытаться под кого-то подстроиться.