Королевство

Я уснул. Мне приснился прежний сон, его будто поставили на паузу, и он все время дожидался. Услышав крик альпиниста, я проснулся и понял, что кричала Шен­нон. Она снова закричала. И еще раз. Карл хорошо ее тра­хает. Это он молодец. Только спать рядом с ними сложновато. Я прислушался. По-моему, ей уже было достаточ­но, но они не остановились. Я сунул голову под подушку. А спустя некоторое время вылез из-под нее. Все стихло. Похоже, уснули. Зато ко мне сон больше не шел. Я ворочался в скрипучей кровати и все раздумывал над словами Эрика Нерелла о том, что ленсман собирается снарядить альпинистов осмотреть «кадиллак».

— И у меня есть последняя воля, – добавил он.
— Сигарету тебе?
— И сигарету тоже. А второе – сдай этой осенью теоретический экзамен.
— Этой осенью? – не поверил я. – Так мне же пять лет практики надо, а у меня столько нету.
— Есть. Со всеми сверхурочными еще как есть.
— Но это же не считается…
— Для меня считается. Я бы зеленого механика сроду до экзамена не допустил, ты и сам это знаешь. Просто ты – мой лучший механик. Поэтому в конверте на столе лежат документы, в которых написано, что ты работал у меня пять лет. На даты особо внимания не обращай. Ясно?
— Как божья тень, – сказал я.
Это была наша шутка – у Бернарда как-то работал один механик, который вот так перевирал это выражение, хоть и использовал его на каждом шагу, а Бернард не поправлял. Тогда я в последний раз услышал, как дядя Бернард смеется.

— Идея латинского алфавита заключается в том, что графический символ передает определенный звук. Если, например, в норвежском, немецком, испанском, итальянском и других языках написать «а», то и читаться оно будет как «а». А вот в английском «а» может означать все, что угодно. Car, care, cat, call, ABC. Полная анархия. Эфраим Чемберс еще в восемнадцатом веке считал, что ни в одном языке нет настолько нелогичной орфографии, как в английском. А я, когда еще ни слова не знала по-норвежски, читала вслух Сигрид Унсет, и Карл все понимал! – Шеннон рассмеялась и посмотрела на меня. – Это норвежский следовало бы сделать языком международного общения, а не английский!

— Рой?
Я обернулся. Из-за ветра я не слышал, как сзади подошла Шеннон. Она смотрела на меня.
— Она, похоже, заболела, – сказала Шеннон.
На секунду я решил было, что она о себе говорит: такой она казалась замерзшей и нахохлившейся, большие карие глаза выглядывали из-под старой вязаной шапки – эту шапку я еще мальчишкой носил. Но потом я заметил, что она держит что-то в руке. Она подошла поближе.
На ладони у нее лежала маленькая птичка. Черная шапочка на белой голове, светло-коричневое горлышко. Оперение неяркое, значит, скорее всего, самец. И похоже, не жилец.
— Хрустан, – сказал я. – Ты на гнездо наступила?
— На гнездо? Нет!
— Я спросил потому, что, когда кто-то подходит к гнезду, он не улетает. Он позволяет на себя наступить, но с яиц не поднимается.
— Он?
— Да, на яйцах сидит самец, и он же птенцов выкармливает, – я погладил птицу пальцем по груди и почувствовал быстрое сердцебиение, – притворяется мертвым. Отвлекает внимание от яиц.
Шеннон огляделась:
— Где они? И где самка?
— Самка мутит с другим самцом.
— Мутит?
— Спаривается. Занимается сексом.
— А-а… – Она, похоже, заподозрила, что я над ней подшучиваю.
— Это называется «полиандрия», – сказал я. А так как она мне, похоже, по-прежнему не верила, добавил: – Редко, но встречается.
— Самец, жертвующий собой ради детей, поддерживающий семью, когда мать неверна ему, – она погладила птичку пальцем, – и правда редко.
— Вообще-то, полиандрия не это означает, – сказал я, – это…
— …форма супружества, позволяющая одной женщине иметь нескольких мужей, – договорила она за меня.
— А-а, – протянул я.
— Да. Встречается в разных странах, но особенно распространена в Индии и на Тибете.
— Надо же. А… – Я чуть не спросил, откуда она об этом знает, но передумал и вместо этого поинтересовался: – А зачем им это?
— Обычно братья женятся на одной женщине, чтобы не делить фамильную усадьбу.
— Этого я не знал.
Она чуть склонила голову:
— Ты, наверное, о птицах знаешь больше, чем о людях?