Украденное детство

— Преподобная мать Едзия, – начал немецкий офицер, сопровождавший ее, – я не понимаю ваших претензий. Здесь не санаторий. Эти дети – враги Третьего рейха. Поэтому те, кто перестал приносить пользу немецкой нации, подлежат уничтожению.

— Да спустись ты с небес на землю! – закричала на нее Вера. – Какие танцы? Какая премьера? Война началась! Ты не понимаешь? ВОЙНА!

— И что? Ну, началась. Нас же не пошлют на фронт? Будем выступать перед солдатами. Какая разница? Искусство любят все.

Начались беспросветные будни. Мы работали по шестнадцать часов в сутки, прерываясь только на обед. Продовольственные нормы постепенно начали снижаться, а мороз усиливаться. В цехах стало настолько стыло, что люди дрожали от холода даже в телогрейках. Из-за наступивших морозов многие, в том числе и я, ночевали прямо на заводе. Кто в кочегарке, а кто и на ящиках в туалете.

— Почему не выполняете поставленную перед вами задачу? – осведомился председатель комиссии, Лев Константинович. – Всего один Ил в день! Всего! Страна нуждается в новейших машинах, а вы резину тянете. Вы получили указание – собрать двести пятьдесят новых штурмовиков за месяц.

«У войны – не женское лицо». Вот только вчерашние девчонки, надев шинели и тяжелые кирзовые сапоги, с оружием в руках, не думали об этом, бесстрашно идя в бой или вынося раненых с поля боя на хрупких плечах.

— И вы на самом деле думаете, что сможете сломить русского человека? – вызывающе глядя на него, поинтересовалась женщина. – Если среди нас и существуют продажные твари, работающие на вас и прислуживающие вам, то это не весь русский народ. Вы расстреливаете нас десятками, тысячами, а мы все равно не сдаемся!

— Ах ты, проклятая! – набросилась на нее баба Матрена. – Креста на тебе нет.

— Да и верно, нет, – рассмеялась Улька, бросив злобный взгляд на Валентину. – Нет, не было и не будет. А на кой ляд он мне?

— Странная у тебя память, баба Матрена, – ехидно заметила она. – Не забывает лишь того, що хочет помнить.

— Зато у тебя она дырявая, – цыкнул на девушку дед Михаил, который уже понял, к чему клонит соседка. – Не хранит в памяти добро.

— Вот ты все в тайне молишься своему Богу, – зло покосилась на нее Ульяна. – Не отпирайся, знаю… не треба отнекиваться. А муж-то у тебя партийный.

— Не твое дело, Ульянка, – негромко цыкнула на нее Матвеиха, недолюбливавшая девушку за злой язык. – Во что человек хочет, в то и верит.

— Да куда тебе, старый хрыч? Какая армия? – замахала на него руками баба Матрена. – Сиди уж дома. Тоже мне, воин!

— А ну молчать, перечница, – цыкнул на нее дед. – Где это видано, чтобы баба мужиком командовала.