Выжженная трава

Телевизионные люди – это не обычные люди. Когда включаются камеры, они натягивают на лица театральные улыбки и светят своими зубами. Это работа, и это понятно.

Я вижу этого человека, понимаю, что он начинает что-то подозревать. Я вижу, что он копает себя и рано или поздно он что-то найдет. Когда это случится, у него не останется сомнений в том, кто именно должен стать его жертвой. Он выберет меня.

Он стал человеком, которому нечего терять. И он живет так уже десять долгих лет, наполненных чужими проблемами, чужой властью и деньгами. В основном чужими, но немного – своими. Для кого-то этих денег более, чем достаточно.

Быть ночным животным – выбор сознательный; все время, пока за окном солнце, он тратит на то, чтобы как-то дотянуть до вечера, когда удушающая безысходность испаряется с асфальта вместе с солнцем.

Каждый случай индивидуален, и каждый раз приходится принимать решение, по какому пути пойти. Бывают простые решения, когда можно попробовать урегулировать и в случае неудачи приступать к плану «Б».
Сложные – когда знаешь: можно урегулировать, но времени катастрофически нет. Не остается ничего, кроме как захлопнуть ловушку для птиц.

То, что мы сейчас делаем, – очень плохо. Но без этого человек, который изнасиловал вашу подругу и убил девушку, останется на свободе. Если бы Екатерина могла говорить, если бы она была жива, вас бы тут не было. Я бы не делала того, что делаю, и не просила бы о помощи. Считайте, что вы – уста Екатерины, которой больше нет.

Программисты и разрабы, которых я знал, были парнями скучными, сидящими на нехилых зарплатах в ИТ-компаниях, и совсем не интересовались ничем, кроме работы и налаженного быта. Вот как были задротами в универе, так и остались. Стать причастными к технологическому прорыву им не хотелось, ведь это время и силы, а деньги они и так зарабатывают, лишние копейки никто считать не привык. А не копейки пока обещать не могу.

Это, конечно, очень мило, но… как ты сказал? Жизнь? Ты мое существование жизнью называешь? Нет, Ромка, с такой жизнью я расстаться не боюсь. Я боюсь совсем другого. И больше ничего не сказала. Вообще. Никогда.

Кате уже было все равно: где бы она ни была, едва ли завтра спустится на землю, чтобы посмотреть на процесс. И даже если случится справедливость, – пусть не завтра, а через несколько месяцев (ладно, пусть лет), – ей от этого легче не станет.

Сороковой день после ее смерти я встретил без слез, а только с легкой тоской, которая не помешала напиться тем же вечером в баре и уехать домой с двумя девушками наилегчайшего поведения.

Вот на тебе, Рома. Получай. Мало того, что по первому звонку я оказался обязан кому-то чем-то помочь, так сейчас я должен еще иметь какое-то решение, которое уложит все описанные и сказанные под присягой слова в заданные двадцать семь минут. Ровно такую же проблему пытаюсь решить я со своим кодом «Большого брата», то есть сделать невозможное возможным!

А тот ублюдок… Его не посадят. Я выяснила, кто это. Ни дня в своей жизни не работал. И при больших деньгах. Он просто зарезал ее – и ушел. Ты понимаешь, насколько он бесстрашен? Ему море по колено. Он ничего не боится.

В последний раз я видел Катю осенним вечером, когда она сама позвонила и попросила приехать на Ленинградский вокзал. Сказала, что хочет поговорить и будет рада увидеться. Первой мыслью было отказаться. Я ведь решил, что должен дать ей возможность жить самостоятельно. Жить, не оглядываясь на меня. Жить без расчета на мою помощь.
Но приехал.

В тот день мне было плевать, что может произойти у невзрачной скалящейся женщины. Я потерял Катю и ушел с работы, надеясь за несколько недель допилить «Большого брата», но не продвинулся ни на шаг. Творческий порыв испарился вместе с горем, которое выветривалось быстрее, чем того позволяли приличия.

С тех самых пор, как родители перебрались в Орел, где у отца образовался бизнес вместе с его одноклассником, я редко с ними вижусь. Съездить на выходные к родителям можно, но на дорогу нужно потратить много часов, поэтому сейчас мы общаемся по видеосвязи, и мне, в принципе, хватает. Хотя по маме я скучаю, а вот по отцу – не очень.