Цитаты из книги Симон

Прошлое ранило, настоящее не исцеляло, а будущего для неё, скорее всего, и вовсе не существовало.

«Расставаться нужно так, чтобы баба, встретившись с тобой на улице, не прожгла плевком!»

Какое может быть осуждение, когда именно из таких печальных, радостных и полных страдания дней и складывается вся человеческая жизнь.

Бабье лето растянулось до конца октября. Последние его дни выдались почти что августовскими – с сияющими восходами, жаркими полуднями и вдумчивыми закатами. Если бы не золотящиеся кроны деревьев да хлопья паутины, затянувшие морщинистой сеточкой гладкий лик дня, можно было подумать, что до осени еще далеко.

«Нас Бог создал друг для друга, но мы, дураки, не знали этого и потому разминулись», – сказал ей как-то Симон. Элиза тогда недоверчиво рассмеялась, а теперь не сомневалась – он был прав.

Много лет назад она запретила себе поддаваться чувствам и никогда больше не терзалась сомнениями при выборе между трезвым расчётом и состраданием. Хладнокровие её граничило с откровенным пренебрежением, отстранённость – с равнодушием.

Праздничный дух витал над городом, кружил голову надеждой на чудо, которое обязательно должно случиться, пах уютно и сладко – выпечкой и горячим шоколадом.

Время двигалось к семи утра, ночь неохотно отступала, влача тёмный подол своего одеяния, но и день с приходом не особо спешил, ограничившись лишь тем, что лениво притушил и без того неяркое свечение звёзд да передвинул к краю горизонта блеклую четвертушку луны.

Симон незнал - смеяться или плакать. Помогать их - он каждую спас. Гдеон там кого спасал? Сам, как мог, спасался. Если бы не они, ну ещё десяток-другой мимолетных, ничего незначащих связей - рехнулся бы с концами. А так благодаря женщинам и жил. Плыл от одной к другой, словно от пирса к пирсу. Пристанет, передохнет, наберет побольше воздуха в лёгкие - и пускается дальше.

Элиза не упускала случая, чтобы похвастать детьми перед всяким, кто готов был ее выслушать. С годами круг желающих сильно сузился – не каждому под силу было внимать бесконечным рассказам о чужих образцовых детях, когда от собственных одно расстройство.

Я бы хотел, чтобы ты меня родила, как-то, в минуту пронзительной близости, шепнул он, и она, верно истолковав его слова, ответила с бесконечной нежностью - я бы хотела, чтобы тебя родила.

Ей казалось, что Симона вырезали из ее сердца ножницами, и теперь оно уже не перестанет кровить.

- Каждое небесное тело - отвергнутое сердце, - внезапно додумывался дежурный - сорокалетний и лысый, словно пятка, толстяк, любитель жареной картошки, сала и пива, и, пронзенный в самое сердце, остолбеневал от волнующей догадки: оказывается, и он способен на лирические умозаключения!

Первая ночь оставила у нее смешанные чувства – нагота Бениамина вызвала у нее радостные и одновременно неловкие ощущения. Отметив его красивое сложение, она не преминула пройтись по несуразному устройству взрослого мужского тела.

– Не зря бабуля называла вас недоразумениями с бантом! – фыркнула она, ткнув пальцем Бениамина ниже живота и вызвав у него приступ хохота.

— А если у него ноги кривыми будут? — отчаявшись переубедить дочь, сделала робкую попытку перетянуть на свою сторону зятя Сильвия, наблюдая за тем, как Анна укладывает младенца спать в мягких штанишках. — Футболистом сделаем. Кривоногий футболист – находка для любой команды, — отшутился зять.

— Имя у мальчика должно быть современным. А главное, звонким и стремительным, словно выпущенная из лука стрела. — Стремительным?! Назовите тогда сразу Гепард. Чего мелочиться-то?!

Она с радостным облегчением переключилась с бухгалтерских расчётов на благословенные заботы бабушки, с первого же дня привязавшись к младенцу с той самоотверженной преданностью, на которую способны только люди, всю жизнь промечтавшие о беззаветной любви – и наконец-то её заполучившие.

Форточка, уступив натиску стеклянного зимнего ветра, приоткрылась и впустила в дом солоноватый дух морозного ущелья. Тот метался по комнатам крупным бестолковым щенком, бился башкой о дверные косяки, застревал под тахтой и креслами, путался в тяжёлых шторах, воевал с бахромой диванных подушек. Сильвия прислушивалась к его возне, блаженно улыбалась – хорошо.

На грустные лики святых ложился мягкий свет, сложенные на груди их руки с длинными, выгнутыми кончиками пальцев походили на безвольные крылья больших птиц, разучившихся летать. «И глаза у них такие… будто они долго плакали и, не вытерши слез, окаменели», – решила для себя Элиза, с состраданием переводя взгляд с одного святого на другого.