Роман начинается из ничего и заканчивается ничем, кроме имени главного героя. Да и не роман, а скорее заметки с автобиографичным налётом. Достаточно странное послевкусие от встреченных в произведении размышлений. Вроде бы и ничего не прочитал, одновременно с этим лёгкое чувство насыщения появилось. Если есть время - почитайте, если времени нет - всё равно почитайте. А если прочитаете, то не расстраивайтесь, что ничего не произошло. Важен лишь миг.
«Вопрос в этом мире уже давно не в том, насколько человечен человек, а в том, насколько гнусно он ссобачился»
Рудольф, главный герой книги, живет в большом семейном доме, завещанном ему родителями. Эдакий австрийский помещик. У него почти нет человеческого контакта. «Мертвые» писатели — его единственные друзья, а сам он самый двусмысленный, противоречивый человек на земле. Он ненавидит свою сестру, презирает венскую светскую жизнь и деловую карьеру, которую она сделала, но в то же время любит ее. В ней герой видит главную виновницу вечного провала своего трактата о композиторе Мендельсоне. Одновременно с этим верит, что она права во всем, что говорит. Он распространяет эту двойственность на себя и свои проекты, австрийскую зиму, дом, в котором живет, политиков своей страны и так далее. Все это вызывает у него желание «блевать». На первых 100 страницах или около того текст льется непрерывно. Возникает ощущение, что мысли мчатся с головокружительной скоростью, не зная, как они изменятся в следующий момент. Это монолог, солипсистская тирада одного человека о том, как тяжела и ужасна его жизнь (как он страдал и почему он заслуживает лучшего). Может все дело в том, что главный герой болен?! Еще в раннем возрасте ему поставили диагноз «Саркоидоз». Он вынужден принимать кортизон, сталкивается с физическими и эмоциональными слабостями. Даже малейший сквозняк может вызвать у него простуду, продолжающуюся неделями, что вызывает «страх простуды». Главный герой больше городской человек, чем деревенский, но вынужден избегать города из-за плохого воздуха, чувствует себя все более некомфортно и поэтому все глубже замыкается в себе. Неожиданно, даже для самого себя, он принимает ошеломляющее решение полететь на Пальма-де-Майорку, чтобы наконец начать работу над Мендельсоном.
В последнем разделе книги темп повествования замедляется, а фокус повествования отвлекается от страданий рассказчика и переключается на жизнь молодой женщины, которую он встретил в этом городе в предыдущий свой приезд. Ее зовут Анна и полтора года назад она рассказала ему историю о своей несчастной жизни. О крахе всего, последовавшим после смерти ее 23-летнего мужа. Собственные страдания нашего рассказчика кажутся поистине ничтожными по сравнению с этим. Хуже того, подразумеваемое понимание с его стороны, что он мог бы помочь молодой женщине 18 месяцев назад, но решил этого не делать. Возможность для сострадания была, но он не воспользовался ею. На этой ноте заканчивается роман.
«Я задернул шторы в своей комнате, — пишет Рудольф, — принял несколько снотворных и только через двадцать шесть часов проснулся в крайнем страхе».
Познакомился сегодня с австрийским модернизмом конца XX века на примере романа «Бетон» Томаса Бернхарда, а тот на деле оказался одиозной и колючей инвективой нездоровья: физического, душевного и творческого. Главный герой книги, болезненный ипохондрик Рудольф, одержим идеей написать исследовательскую работу о жизни и творчестве композитора Феликса Мендельсона, да только не может извлечь из себя ни строчки. Бернхард буквально погружает в сознание этого тяжело больного мужчины в идейном тупике, переживающего неизбежное увядание тела и преследуемого навязчивыми мыслями о смерти.
Для наблюдения за Рудольфом писатель выбирает нестандартную, лишённую деления на главы и абзацы форму и почти амбулаторную оптику. Медсестрой поневоле для него становится респектабельная и властная старшая сестра, периодически навещающая брата в их огромном родовом имении, где тот пребывает в постоянном страхе простыть от сквозняка и рефлексии об утраченных возможностях не сегодня завтра сесть за труд всей жизни. Рудольф патологически не переносит сестру, считает её причиной всех своих бед и того самого творческого ступора, в котором постоянно оказывается из-за её присутствия и злых комментариев. Конечно, общий конфликт здесь довольно схематичен и развитие сюжета отчасти предугадываемо, остаётся вопросом лишь финал, который приберёг для героя автор.
Признаюсь, что это один из тех единичных случаев, когда литература потока нашла в моём лице союзника. Следить за внутренним монологом такого неприятного и даже жалкого мизантропа оказалось забавно: болезнь, немощь, ненависть к сестре, обывателям, государственным органам и даже родной стране — всё кружит в воспалённом сознании Рудольфа будто мрачные порочные музы, влекущие его к неизменному провалу. Чувствуя близость смерти, отчаяние из-за отсутствия глубоких эмоциональных связей, даже замечая порой собственную токсичность, он посвящает долгие пустые дни пестованию личной прокрастинации, будто балансируя над пропастью с шестом из собственного эго и экзистенциальных страхов.
Символизм этого незатейливого с виду сюжета виден невооружённым взглядом, такому элегически трагичному гимну увядающей, растрачиваемой культуры невозможно не подарить частичку сердца (кстати, монотонная душная проза Бернхарда сразу напомнила мне другую любимую австрийку — Эльфриду Елинек, оба мастера жестокой трагикомедии). Бетон, символизирующий в романе и мертвецкий холод в душе Рудольфа, и смертельное дыхание безмолвной архитектуры его дома, и даже затворничество от внешнего мира постепенно сокрушает и порабощает слабовольного героя, обращает весь этот текст в плач о кризисе творчества и забвении в изоляции — проблеме универсальной для любого искусства и актуальной как никогда в нашей современности. Вся книга к финалу оказывается айсбергом, чья объёмная подводная часть общечеловеческих смыслов с лихвой перевешивает частную видимую надстройку об одиноком интеллектуале в холодной зябкой тюрьме. Изысканный могильный декаданс.
Венский интеллектуал-затворник годами вынашивает идею фикс о гениальной книге про любимого композитора, но не может написать ни строчки... «Ты идёшь к письменному столу и садишься, и пишешь первое предложение своего исследования. Без опасений, решительно! — сказал я себе».
Правда, сначала необходимо отсчитать скупые часы сна для идеального утреннего старта. Затем разложить на столе книги и бумаги, которые, кажется, только и препятствуют работе своим беспорядком. Избавиться от назойливого внимания старшей сестры, чей респектабельный и деловой вид лишь обрекает проект на неудачу. И, наконец, обсудить наедине с собой плачевное состояние дел в Европе - неудивительно, что за критику в адрес католической церкви, друзей и политиков Бернхард снискал на родине репутацию скандалиста.
Однако это вовсе не абсурдный или забавный моноспектакль, как может показаться на первый взгляд. Герой "Бетона" тяжело болен и с детства вынужден находиться под постоянным надзором медиков. Саркоидоз лёгких - неизлечимое заболевание, причиняющее мучительные страдания. Настойчивая тема близкой смерти звучит в тексте снова и снова. Страх чистого листа теперь воспринимается как отсрочка биологического финала. Ведь пока рукопись смятой бумагой отправляется в мусорную корзину, пока длится стадия черновика и не поставлена последняя точка, Рудольф продолжает дышать.
Доведённый собственной беспомощностью до отчаяния герой уезжает на лечение в Пальма-де-Майорку, где сможет, наконец, приступить к работе над романом. Но вместо описания вклада Мендельсона в мировое искусство, он выбивает в куске бетона свою эпитафию - эту небольшую книгу, вселяющую в читателя экзистенциальный ужас!
На первый взгляд перед нами классическая бессюжетная проза, но это совершенно не так (но об этом я поведу речь ближе к концу).
В начале книга могла бы напоминать новеллизацию мема "почему не надо отвлекать программиста"*... если бы не тот факт, что, в отличие от программиста, главный герой не может даже начать свой труд! Рудольф бесконечно прокрастинирует написание статьи о Мендельсоне, годами собирает материал, но не может написать ни строчки. Его сестра уехала в другой город, но он настолько её боится, что и в её отсутствие сама возможность её появления у него дома (причём возможность совершенно надуманная: она уехала в другой город, в другую страну) мешает ему писать книгу. Он уговаривает себя начать, приводит логические доводы, но ничего не помогает. Казалось бы, он всё подготовил для идеального момента: в нужном порядке разложены справочные материалы, вот так он будет сидеть, а вот так будет падать свет, когда на бумагу ляжет первая строка; но когда назначенный идеальный момент наступает, он перестаёт казаться идеальным, кажется, что он продлится недолго. Прокрастинация героя достигает такого уровня, что хочется сказать "плохому танцору ноги мешают". Он не может писать после еды, но не может писать и голодным. Я думаю, многие узнают в этом персонаже себя!
Книга, казалось бы, написана от первого лица, но можно обратить внимание, что дважды, в самом первом и в самом последнем предложении, о герое, пишущем все эти заметки, говорится в третьем лице, автор называет его по имени. То есть высказывание героя намеренно помещено в своеобразную рамку, отделяющую автора от персонажа.
Помимо будущей статьи Рудольфа занимают совершенно посторонние мысли: например, размышляя о недостатках своей сестры, он жёстко критикует благотворительность. Рассуждение о том, что многие проблемы человечества от того, что люди любят животных больше, чем своих сородичей, потому что неспособны любить самих себя, привело меня в восторг. Герой параноидально настроен по отношению к окружающим, они ему мешают, но при этом он нуждается в них. Он вплотную подходит к знакомой нам по фильму Тарковского мысли "человеку нужен человек" — но сразу многословно её отвергает: может, и не нужен, или нужен и не нужен одновременно. На этой двойственности (почти квантовой механике) и построен его характер, вся его мучительная рефлексия; в первую очередь ему неудобно и плохо с самим собой, а если человеку плохо с собой, простое присутствие или отсутствие другого ничего в этом не изменит.
Не выныривая из потока сознания, мы внезапно оказываемся в Пальма-де-Майорке: герой так нас заболтал, что мы пропускаем момент путешествия. Только что он размышлял, класть ли в чемодан шубу, и бац! — пишет уже из номера отеля. Совершая перелёт, он думает о недоступной Вене (ему вреден местный климат) и своей любви к музыке, а не балует нас подробностями поездки.
На новом месте его занимает уже не статья о Мендельсоне, а воспоминание о прошлом посещении Майорки, и тут произведение отходит от изначальной темы и постепенно приобретает неожиданную и ужасную динамику. Да, герой продолжает прокрастинировать, но у него появляется навязчивая идея, противиться которой он уже не может. Поначалу меня даже возмутило появление сюжета! Хотелось и дальше читать произведение о бесконечном откладывании. Но постепенно становится ясно, что этот внезапный сюжет, эта вмешавшаяся реальность дала произведению его название. Бетон здесь олицетворяет ужасающее вторжение реальной жизни в мир человека, сосредоточенного только на себе. Он боится опасностей, которые могут его подстерегать, тщательно планирует всё что можно, и жизнь как бы в насмешку показывает ему, что не ко всему можно подготовиться (хоть и не через его личную трагедию, что было бы намного более жестоко, а через трагедию рядом с ним). Мы не знаем, что за этим последует. Напишет ли он теперь статью? Замкнётся ли в себе сильнее?
Украинский философ и поэт Григорий Сковорода при жизни написал себе эпитафию: "Мир ловил меня, но не поймал"**. Герой Бернхарда всю дорогу пытается ускользнуть от мешающего внешнего мира, но в конце концов оказывается с ним один на один — пойманным.
*
Содержит спойлеры
** У Сковороды это означало, что он не поддался на соблазны.
Автор буквально помещает нас в голову главного героя Рудольфа, асоциального обеспеченного интеллектуала и сноба, который болен саркоидозом и пытается писать книгу о Мендельсоне.
У Рудольфа есть всё: деньги, время, огромный дом, за годы работы он собрал объемный пласт информации. Нет только одного — способности написать хотя бы первую строчку.
Пытаясь спастись от проклятия “чистого листа” и надвигающегося убивающего холода, он сбегает на Майорку, но увозит главный источник своего ада с собой — собственную голову.
Ой, как я вспомнил себя в 20 лет. Муки, терзания, невозможность сделать простое действие. Мне казалось это моей самостью, дальше это жизнью было разбито. А главному герою повезло (или нет). Будущее обеспечено, дел никаких. Можно никуда не торопиться. Местами так смешно из-за идентификации, невротической потребности в особенном месте, расположении предметов на столе, времени суток. Может оно и так, один преподаватель всегда спрашивал, когда я писал текст: днём или ночью. Если ночью, то и проверять нужно ночью. Но откуда ж взять свободную ночь, это в двадцать можно, или в книге. Затем и читаю, скучать по временам, романтизировать то, что не так розово на самом деле, а местами смеяться и радоваться, что я больше не там.
58 понравилось
