Truly Devious

Дело в том, что обычно люди не уверены в том, что помнят. Это не означает, что они врут, просто они могут ошибаться в отношении того, что видели. Человек плохо ориентируется во времени, в пространстве, продолжительности события, особенно когда напуган или в напряжении. А в темноте все это только усугубляется. Но хуже всего, когда очевидцы начинают обсуждать увиденное друг с другом. Как только ты начинаешь рассказывать кому-то о произошедшем, факты в твоей голове могут измениться. Человеческая память перезаписывается, как у компьютера. Остается последний сохраненный файл. Вот поэтому, если ты стал свидетелем, скажем, несчастного случая, лучше сразу записать то, что видел, до разговоров с кем-либо. И это будут самые четкие показания. Возможно, в чем-то ты ошибешься, но в любом случае не начнешь эти ошибки приумножать.

Писательство – это когда ты долго-долго сидишь, – наконец ответил на вопрос Нейт, – пытаешься вымучить идеи и слова, сбиваешься с мысли и начинаешь все заново. Ты же сама видела, как это бывает, когда мы писали сценарий. – Но мы писали про то, что уже произошло, – сказала Стиви. – А как бывает, когда ты создаешь что-то абсолютно новое? – Тогда это либо самое крутое на свете занятие, либо самое худшее, – сказал Нейт. – Иногда все получается, и ты только об этом и думаешь, а потом бац – и все исчезает. Как если бы ты сплавлялась на огромной скорости по горной реке, и вдруг за поворотом нет воды. Все. Сидишь в своем надувном рафте и пытаешься волочь его по тине. Представила? Это я.

Панические атаки не отличаются оригинальностью. Сначала начинает колотиться сердце. Потом в горле встает ком, мысли путаются и становится трудно смотреть в одну точку. А затем появляется ощущение сильного ветра в голове, который переворачивает все вверх дном и превращает реальность в пародию. Все пути перекрыты. Куда бы ты ни пошла, везде ждет гибель. Ничто не имеет смысла. Словно чьи-то руки сжимают твою шею. Стиви с трудом сглотнула, чтобы удостовериться, что она еще может глотать, способна дышать

Стиви отчетливо почувствовала, что какая-то часть ее души умерла. «Надеюсь, не самая важная часть», – невесело подумала она. Они уселись за столик возле окна. Сквозь щели проникал холодный воздух, и вскоре Стиви совсем продрогла. Сэндвич с курицей оказался каких-то неимоверных размеров. Оглядев его со всех сторон и не зная, к какой подступиться, Стиви в итоге сдалась, свалила его набок и принялась есть по частям. Родители тем временем устроили Дэвиду допрос. Тот же, в свою очередь, устроил целое представление: встряхивал волосами, играл бровями, бросал косые взгляды, к тому же умудрялся откусывать от громадного сэндвича и при этом мило беседовать, четко проговаривая каждое слово, словно на сцене. Да он просто морочил им голову. – Так чем твои родители занимаются? – спросил отец Стиви. – Моя мама – летчик, – жуя, ответил Дэвид. Стиви вскинула голову. Дэвид спокойно бросил в рот один ломтик картошки фри, а из остальных принялся строить Вавилонскую