Живые поэты. Книга II

"так было. Мы верили в рокот
грядущего, данного нам
за век, за миг до того, как
в огнях инди-рока
всему наступил инстаграмм

мы - гребень волны, что разбилась о молы
фудкортов, сетей, гипермаркетов, моллов
угар ноль седьмого
где многие не сумели
в десятых выжить в похмелье" (Константин Потапов)

В таких книгах хорошо забываться, напрочь теряя нить времени; идти, казалось бы, знакомым маршрутом и каждый раз упорно оказываться в абсолютно новом нигде . Путешествовать по щедро отсыпанным отсылкам, залипать на стильных ч/б фото и монохромной графике, а в память тем временем намертво входят витиеватые строчки. Для каждого свои. У каждого из поэтов - свои, особенные, неповторимые.

Общей константы здесь нет, как нет общего вектора, мотива, тем, настроения, даже времени, кажется, здесь больше нет. Застыли стрелки в безвременье на положении "здесь и сейчас". Нет и общей тональности: громкость придется отрегулировать под себя. Кто-то прошепчет вам нежные и лиричные строчки. Чьи-то же произведения - громким набатом, чтобы услышать далеко-далеко. С кем-то из авторов - в унисон. С кем-то пытаешься спорить: да, неужели, вы серьезно, вот так все трагично? И каждый раз при этом удивляешься искренности, порыву, фантазии, неожиданным метафорам, не менее яркому словоупотреблению. Современная поэзия - в который уже раз - поражает, радует, тормошит; тебя захватывает и несет - помимо воли и желания - этот бурный поток слов и чистейших эмоций. И кажется, что к концу путешествия по страничкам, в основной массе своей черным и мрачным (оформление здесь тоже на редкость стильное и дорогое), даже проникаешься их философией, философией нового времени и молодого поколения: моралью бунта, мудростью одиночества, вечным стремлением быть не как все и часто - быть не со всеми.

Открывая сборник, действительно теряешься - теряешь себя на часы, погружаясь в необыкновенную творческую атмосферу, музыку. ритм. Это ведь как поэтический вечер у себя в квартире, где из приглашенных - живые (мертвые будут на Хэллоуин). Улыбаясь или же, напротив, печалясь (искренне или делано - без разницы), они прочтут - правда, сделают они это твоим же собственным голосом - свои лучшие стихи. А ты вернешься нескоро из мрачного зазеркалья чужих рифм и далеких мыслей, но уже со своими непростыми раздумьями. Пробирают, как всегда, до сердца (а настоящая поэзия и не может быть иной, лишь в этом ее подлинное, первозданное назначение), рождая собственные ассоциации.

Западают в душу (если не все, то многие), оставляя там, где-то глубоко, острые отметины, откликаясь своей грустью. Мысленно возвращаешься вновь и вновь к полюбившимся, пытаешься переосмыслить и понять, чем же так зацепило. Не можешь. Не выходит. Неразложима поэзия на атомы, элементы, ноты. Впитываешь в итоге все сразу и целиком, без остатка. Специально не учишь - приходят на ум через несколько дней сами, всплывают в уголках памяти.

"Стали стаями таять дни
Звезды серые звали в путь
Обжигали карман рубли
В серебро превращали ртуть" (Роман Литвинов)

Современная поэзия все-таки жива. Не мертвее прозы. Такая же яркая, неоднозначная, порывистая, летящая, мрачная. Отличный сборник. Прекрасные поэты.

И еще россыпью, под спойлерами, полюбившееся, запомнившееся, для вдохновения:

Если первая книга была яркой, звучной, чувственной, то здесь имена громче - голоса тише. Личных тем не много, социальные еще не набрали высоту.  Такая приглушенность, может быть, лучше всего засвидетельствовала время работы над сборником. Еще не случились безумные 20, 22 годы, но взгляд уже какой-то неприкаянный, тревожный "без повода", то мрачно взирает на обстоятельства, то скользит по ним почти безоценочно. Так что пока переписывают Бродского, перепевают Хлебникова, ищут свой цвет,  помнят о смерти.

Мне же здесь дорого ощущение шаткого благополучия, когда будто бы все ещё нормально, но что-то уже не так.

России любить умеют только мертвых, но нас, местных жителей, в этом смысле можно понять: смерть придает завершенность жизненному и творческому пути человека. Все, что ему не удавалось сказать о самом себе собственной жизнью, он выговаривает своей смертью. В этот момент отсекаются все сюжетные линии его биографии, которые тянулись куда-то в будущее и придавали его жизни неопределенность, заставляя нас сомневаться в том, с кем мы имеем дело. Если не успеваешь стать самим собой при жизни, ты неизбежно станешь таковым после смерти. Прижизненная слава — яд, самостоятельно пересилить который организму редко когда хватает собственных сил. Россия в этом смысле всегда берегла тех своих детей, кто был ей особенно дорог, лишением славы и денег, позволяя им сохранить чистоту творческих мотивов. Главной заповедью русской литературы, пока Россия не стала неотделимой частью глобального информационного пространства, было сакраментальное «Если можешь не писать, не пиши».

Теперь все изменилось, и, если умер, ты проиграл: больше не сможешь напоминать о себе миру постами в социальных сетях и роликами на YouTube. Ты больше не сможешь станцевать в Tik-Tok, запостить сторис и выложить селфи в Instagram. Все файлы, напоминающие о тебе, в уме каждого, кто тебя знал, помещаются в символическую корзину и через некоторое время удаляются окончательно, потому память на любых дисках всегда ограничена. И если никто при жизни не читал твоих стихов, то после смерти их не будут читать тем более. Ценность прижизненной публикации возросла неимоверно. Поэтому так важен Андрей Орловский — и его «субмарина», бороздящая глубины поэтического океана и сканирующая окружающее пространство в надежде услышать голос поэта, затерянного в подводных пещерах. При всех возможностях, которыми мы обладаем, чтобы заявить о себе, процесс «всплытия со дна» не упростился. Творчество и маркетинг слились в неделимое целое. Умение писать ничего не значит без умения продавать.

«Живые поэты» — это литературный коммунизм, в котором все получают шанс на известность на равных условиях. У каждого: и у поэта с именем, и у поэта без имени — есть разворот, а на нем текст, фотография и упоминание имен предшественников, на чьих плечах он стоит, и просто любимых поэтов. Здесь нет стандартной верстки, одной на всех, — проклятия большинства поэтических сборников, стремящихся не столько воззвать к сердцу читателя, сколько стать братской могилой для стихов. Тексты появляются на свет в муках, в радости, как предсмертный вопль и как крик счастья, в них — неба содроганье, в них — горних ангелов полет, но самое большее, на что они до сих пор могли рассчитывать, — быть погребенными под невзрачными обложками, на дизайне которых пришлось сэкономить, в сборниках, изданных за собственный счет. «Живые поэты» сверстаны с полной самоотдачей: каждому развороту — индивидуальный дизайн, каждому поэту — отдельное, спроектированное исключительно под него пространство: «Пожалуйста! Только живи!»

Здесь не делят поэтические тексты на те, которые следует читать с листа бумаги, и те, чье предназначение, казалось бы, заключается в том, чтобы дополнять музыкальный ряд. Титанические фигуры Бориса Гребенщикова и Юрия Шевчука уже несколько десятилетий напоминают нам, что поэтическое слово, существующее вне музыки, вне ритма, подобно рыбе, лишенной воды. Поэзия родилась вместе с музыкой, одно вытекает из другого, их разделение противоестественно. Нам нужны не просто ритмически организованные строки — нам нужна высшая гармония. Музыка движущихся небесных сфер пронизывает всё. Поэты и музыканты всего доносят до нас какие-то фрагменты, в которых при желании мы можем услышать высшую симфонию. В ней заключен смысл нашего существования. В ней заключена красота и великолепие окружающего нас мира.