Цитаты из книги Энглби

Например: моя страна недавно вторглась на территорию другого государства.

Предвидеть такое невозможно. Нападать на другие страны — это к Гитлеру, кайзеру Вильгельму или японским камиказдзе.

Мы не страна-агрессор: в этом наша фишка. Наше лицо, в каком-то смысле. Нас и США. Были, конечно, всякие цереушные дела (Гватемала, Иран и далее по списку), но закулисно: когда мы умоляли американское правительство поддержать нас во время Второй мировой войны, чопорный мистер Рузвельт сказал: «Нет, никак невозможно. Это будет некрасиво, на США ведь никто не нападал». Потом японцы разбомбили их в Перл-Харборе, и все стало красиво.

Взять этого парня, Блэра. Мой ровесник, окончил Оксфорд, посмотришь, послушаешь — вроде бы разумный человек. По идее, должен был сделать выводы из нашей недавней истории. Но похоже, не сделал. Отправили инспекторов искать иракское оружие, те вернулись ни с чем. Тогда заслали шпионов, те тоже ничего не нашли.

Не беда, сказал мистер Блэр, ерунда, сказал мистер Блэр. Раз не нашли оружие, значит, иракцы его припрятали, и уже через полчаса могут на нас напасть. Надо действовать на опережение.

Мой старый знакомый Питер Мандельсон выступил по радио. «Да, — заявил он, — у Саддама там целый супермаркет. — Он почему-то произнес „сюпермаркет“. — У Саддама целый сюпермаркет по продаже оружия массового поражения».

Сегодня у нас 19 ноября 1973 года, 18:30, я сижу у себя в комнате в Клок-Корте, в старинном своем университете.

Мне нравится точное время. 18:31 вечера понедельника 19 ноября 1973 года — это его передний фронт. Я существую среди первых атомов волны времени. Вот уже 18:32. Настоящее, пока я просто сидел, стало прошлым. На момент, когда я начал рассуждение, 18:31 было будущим, а теперь оно — минувшее. Тогда что есть настоящее? Оно — иллюзия; не может быть реальностью то, что невозможно удержать. А коли так — чего нам в нем страшиться? (Звучит в духе Элиота.)

Если вы читаете эти записи спустя тридцать лет, постарайтесь не впасть в снисходительность, договорились? Не надо относиться ко мне как к старомодному чудаку в дурацких пиджаках и рубашках и т. п. Не надо нести всякую чушь про «семидесятые», ладно? Как мы сейчас про «сороковые». Я точно так же, как вы, дышу воздухом и ощущаю приятную тяжесть в желудке после еды и долгое вяжущее послевкусие чая. Я живой человек, такой же, как вы. И такой же современный — я чисто физически не могу быть современнее. Моя реальность не менее сложна, чем ваша. Атомы, чье хаотическое движение формирует и мир и меня, столь же страшны, поразительны и прекрасны, как те, из которых состоит ваш мир. В сущности, это те же самые атомы. И вы, мистер из 2003 года, с переднего края вашего времени, сами неизбежно станете предметом снисходительного любопытства для мисс из 2033-го. Поэтому не надо смотреть на меня сверху вниз. (Разве что вам удалось изменить мир моей поры к лучшему, достичь гармонии и достатка, научиться лечить рак и шизофрению, создать единую научную теорию Вселенной, понятную для непосвященных, дать удовлетворительные ответы на философские и религиозные вопросы нашего времени. Тогда пожалуйста. Тогда некоторая снисходительность к простаку из 1973 года позволительна. Но вам все это правда удалось? Насморк вылечить уже можете? Научились? Вот и я о том же. Ну и как там у вас в 2003-м? Что с войнами? А как насчет геноцида? Терроризма? Наркотиков? Насилия над детьми? Уровня преступности? Неуемного потребительства? Засилья автомобилей? Дешевой попсы? Таблоидов? Порнухи? Все еще носите джинсы? Да наверняка. Притом что у вас было тридцать добавочных лет на то, чтобы со всем этим справиться!)

Но важнее то, что сейчас 18:38 19 ноября 1973 года. В дворике Клок-Корт темно, его низенькие кусты самшита и мощеные треугольные площадки погрузились во мрак. Свет только в окнах столовой, где скоро накроют ужин.

Ничего из будущего еще не произошло. И эта мысль меня греет.

Стояла полная тишина, и я хотел вдохнуть в себя этот покой.

Раньше я такое уже пробовал. Воздух для этого нужен теплый, но не жаркий, насыщенный ароматом травы или цветущего боярышника. Еще понадобится черный силуэт веток на фоне неба, тоже темного, но все же с оттенком синевы. Твоя задача — протиснуться в глубь истории, тянущейся сквозь все эти деревни и дома, сквозь эти лужайки, пахнущие вечерним садом.

И там, в этой глубине, попытаться нащупать то, что однажды было твоим — но лучше и чище, то, что тобой утрачено. Или, может, то, чего ты никогда не знал, но словно бы знал.

Вдохни этот вечер, подольше задержи его в легких. Он не обязательно должен быть «чудесным» (в смысле знойным) и не обязательно в канун Иванова дня. Лучше, если он не поздний и не ранний, лучше, если в деревне есть какая-нибудь уродливая опора, или разрытая дорога, или заброшенная телефонная станция. К вселенскому иной раз проще подобраться через нетипичное. Слишком характерное может ослепить тебя собственными нюансами — как полотно Каналетто — и не даст заглянуть вглубь.

Я дышал и дышал, и в самом деле ощутил, как в меня входит спокойствие, но, как всегда, пронизанное чувством утраты. Утраты и страха.

А в последнее время я ничем особо не занимаюсь, но музыка здорово помогает отвлечься. Мне разрешили слушать приемник и CD-плеер у себя в комнате, вот я и завожу постоянно что-нибудь старенькое, полюбившееся еще в университете. Песни, что просто, без затей вовлекают нас в общечеловеческий самообман, но оставляют после себя теплый след. Взять хоть старину Дилана:

Поздно теперь зажигать свет, детка. Свет, который так и не открылся мне. Поздно зажигать твой свет, детка, Остался я на темной стороне.

Он всего лишь говорит девчонке, что та растратила его «драгоценное время», ну и ладно, поэтому: «Не бери это в голову, все хорошо». Это верная интонация, ее благородство ощущается и десятилетия спустя. Тем фолк и силен: песня, если она хорошая, будет звучать вечно.

Под «Girl from the North Country» я всегда вспоминаю Дженнифер у костра, тогда, в Ирландии.

Если пойдешь сквозь снежную метель, Когда замерзли реки и кончилось лето, — Пожалуйста, взгляни — теплое ли пальто на ней, Защити ее от воющего ветра.

Ожидая у стойки, пока подействует лекарство, я вдруг сообразил: вот в такие мгновения острой паники и муки как раз и удается пресловутый фокус со временем, позволяющий освободиться от иллюзии его линейности.

Паника останавливает время: прошлое, настоящее и будущее существуют как одна необоримая сила. В этот миг странным образом хочется вернуться к линейности, чтобы броситься вперед — потому что «будущее» кажется тем единственным местом, куда можно убежать от невыносимой эмоциональной перегрузки. Но в такие моменты время неподвижно. А раз его течение прекратилось, то события, которые мы относим к прошлому или будущему, происходят синхронно. И это действительно ужасает. И поглощает тебя. Засыпает, как лавиной, всей массой единовременно происходящих событий.

На мой взгляд, Вернер Гейзенберг, Нильс Бор и Альберт Эйнштейн - те же уникально чутьистые охотничьи собаки. Они рыскают по дебрям (только не полдня, а лет десять) и наконец, сильно запыхавшись, с гордым видом кладут у твоих ног... полевку. Полевка - по-своему прекрасное, сложное, чудесное существо. Но что с нее... Какой от нее прок? Что от нее изменится? А когда ты задашь вопрос, который тебя реально волнует, - скажем, что было до Большого взрыва, что лежит за пределами расширяющейся Вселенной, почему в жизнь встроен заведомый абсурд - неизбежность смерти, - то на это услышишь, что на подобный вопрос наука ответить не может, поскольку он изначально некорректен. Ваше дело, знаете ли, расспрашивать про полевку. Полевка - как мы условились - и есть ответ; следовательно, все ваши вопросы должны так или иначе соотноситься только с полевкой.