Если в этом что-то и есть,- подумал Люсьен, тщательно растираясь губкой,- так это скука.

Он был слишком чувствителен,чтобы стать заводовладельцем, но стать мучеником он бы смог.

Я убил себя,потому что не существую. И вы тоже, братья мои, все вы- небытие!

Но мужчина, когда он одет, выглядит изнеженно, как большой цветок.

— Яго звалі Герастрат. Яму вельмі карцела праславіцца, і ён не знайшоў нічога лепшага, як падпаліць Эфескі храм, адно з сямі дзівосаў свету.
— А як взалі архітэктара храма?
— Не памятаю, — прызнаўся Масэ, — па-мойму, яго імя наогул невядомае.
— Няўжо? А імя Герастрата вы, значыць, памятаеце? Як бачыце, яго разлік быў не такі ўжо благі.

"Мужчина, который себя любит,у которого свои особые повадки,перстень с печаткой, золотой портсигар и маленькие причуды, - как они могут быть иногда циничны, порой они хуже, чем женщины."

Ты буржуа, ты притворяешься, что плаваешь, но очень боишься захлебнуться.

В тот день Люсьен понял, что не любит маму. Вины. за собой он не чувствовал, но стал относиться к ней с удвоенным вниманием, решив, что всю жизнь следует выказывать любовь к родителям, иначе ты будешь попросту гадким мальчишкой.

Сразу же он оказался худшим учеником класса по математике. «Мне на это плевать, – заявил он, – я литератор и математикой занимаюсь для умерщвления плоти».

Иначе в чем же, собственно, заключается мое превосходство над людьми? В превосходстве позиции, ни в чем ином: я поставил себя над человеком, который сидит во мне, и созерцаю его.

В этом смысле все пошло гораздо лучше с того дня, как я купил револьвер. Всегда чувствуешь себя сильным, когда предусмотрительно держишь при себе одну из тех штучек, которые могут взорваться и наделать шуму.

Я упрекаю ее в том, что она живет вне человеческого. Пьер уже не человек; отдавая ему свою заботу и свою любовь, она тем самым отнимает их у этих людей. Мы не имеем права отделяться от людей; как бы трудно нам ни было, мы все-таки живем в обществе.

... они покончили с ошибками и сомнениями своего возраста, учиться им было уже нечему, они сформировались.

- Это, наверно, чертовски больно. Ведь они метят в глаза
и рот, чтобы изуродовать лицо, - голос его стал злобным. - Я
ощущаю свои раны, вот уже час, как у меня болит голова, болит
шея. И это не настоящая боль, а хуже: это боль, которую я
почувствую завтра утром. А что будет потом?

"Я создан для действия!" - сказал он себе. Но в одну секунду его тщеславные мысли потускнели. Он произнес вполголоса: "Пусть они немного подождут и увидят, чего я стою". Он говорил с уверенностью, но слова отскакивали от него, как пустые скорлупки.