Ghosted

Направляясь на кухню, хватаю небольшую стопку конвертов. Они приходят сюда, потому что я не сменила адрес, переехав годы назад. Сортирую их, отбрасывая ненужные, и замираю, достигая последнего конверта. Он обычный. Я видела десятки таких. Но с каждым появлением такого конверта, колеблюсь, мой взгляд ищет обратный адрес, имя отправителя.
Каннингем через «Кэлдвелл Тэлентс».
Я не открываю конверт, хотя раньше делала это из любопытства. С каждым чеком суммы неуклонно растут.
— Ты обналичишь этот? — спрашивает отец, входя на кухню.
Перевожу взгляд на него, выбрасывая конверт в мусорку.
— Мне не нужны его деньги.
— Знаю, но тебе следует сохранить чеки и обналичить все разом. Обчисти его банковский счет. Затем отправляйся в закат на своем новом «Феррари».

— Дедуля! — кричит Мэдди радостно, побежав к нему. — Я кое-что тебе нарисовала.
Она снимает рюкзак, бросает его на старый деревянный пол и роется в нем в поисках листа — рисунка. Сует ему, и отец принимает его с серьезным выражением на лице. Почесывая щетину на подбородке, папа прищуривает глаза, изучая рисунок.
— Хм-м...
Мэдди стоит перед ним на крыльце, широко раскрыв глаза. Я давлюсь от смеха. Как много раз видела это представление? Его дом украшен ее рисунками. Каждый раз одно и то же. Малышка с нетерпением ждет его оценки, нервничает, и в любом случае дедушка всегда говорит, что это лучшее, что он видел.
— Это, — говорит он, кивая, — самый лучший щенок, которого я видел.
Мэдди смеется.
— Это не щенок!
— Нет?
— Это тюлень, — говорит она, дергая верхнюю часть бумаги, чтобы посмотреть на него. — Видишь? Он серый, и у него есть мяч!
— Ох, это я и имел в виду! Детенышей тюленя тоже называют щенками.
— Не-а.
— Да.
Мэдди смотрит на меня, чтобы я была судьей.
— Мамочка?
— Их называют щенками, — отвечаю.
Она поворачивается к нему, ухмыляясь.
— Это хороший щенок?
— Лучший, — уверяет он.

— Ты хорошо выглядишь, — говорю ей.
Она осматривает себя, поморщившись.
— У меня было свидание.
— Свидание.
Это слово, как удар в грудь.
Я не дурак. Знаю, что она, вероятно, продолжала жить дальше, и я худший лицемер, что расстраиваюсь из-за этого, после всего дерьма, что совершил за годы, пытаясь заглушить чувства к ней. У нее была целая жизнь без меня, мир, который она построила сама, где я не существую. Я не обвиняю ее за это. Ни на йоту. Не то чтобы я ждал, что она будет сидеть в ожидании меня. Никогда не просил ее об этом. Никогда не давал причину для этого. Я был не просто дерьмовым отцом, но так же и ужасным бойфрендом.

— Джонатан. Прошло много времени с тех пор, как меня так называли.
— Ох, верно, — говорю, разблокировав дверь со стороны водителя, потому что у меня нет времени стоять здесь и играть с ним в игры. — Джонни Каннинг. Почти забыла, что теперь ты — это он.
— Я все еще тот же человек, — произносит он тихо.
— И кто же он? — спрашиваю. — Мы говорим о сыне спикера Каннингема? Мечтателе, деятеле, которого никогда ничто не останавливало? Или, может, об алкоголике? Любителе кокаина?
— Я больше не делаю этого.
— Почему я должна тебе верить?
— Потому что это правда, — он сует левую руку в карман, чтобы что-то достать. Она отражает свет парковки, когда Джонатан держит ее на ладони — бронзовая монета, не больше четвертака.
Монетка трезвости.
Я не знаю, что сказать. Все затихает на мгновение. Мои кончики пальцев касаются его, когда я беру монетку. Метал твердый, на лицевой стороне выгравирован треугольник, римская I в центре с надписью «выздоровление» внизу.
Один год трезвости.

Мое сердце ухает в пятки, желудок завязывается в узел. Мгновенно дыхание покидает мои легкие, и я в шоке вижу знакомое лицо. О, боже. Все во мне кричит: «беги... беги... беги... убирайся, пока есть возможность», но я не могу пошевелиться.
Он одет в джинсы и черную футболку, на голове кепка. Черная кожаная куртка накинута на плечи, правая рука в слинге. Вся его кожа в синяках и порезах, но это он.
Джонатан Каннингем.
На нем солнцезащитные очки, поэтому я не вижу глаз, но чувствую его взгляд на своей коже. Он не говорит, выглядя так, будто так же напряжен, как и я. Мои внутренности стянуты, грудь сжимается от боли, когда я резко вдыхаю.
— Привет, — произносит Джонни, после мгновения напряженной тишины, и этого слова достаточно, чтобы одурманить меня.
— Чего ты хочешь? — спрашиваю, пропуская приветствие; мой тон резче, чем мне бы хотелось.
— Я просто подумал... — он смотрит мимо меня в сторону дома. — Я подумал, может...
— Нет, — слетает с моих губ.
Он вздыхает, его грудь поднимается и опадает, когда парень опускает голову.
— Мы можем хотя бы поговорить?
— Ты хочешь поговорить?
— Просто разговор. Это все, о чем я прошу. Минута твоего времени.
— Поговорить.
— Да.
Мне так сильно хочется сказать снова нет. Горечь, укоренившаяся глубоко внутри меня, жаждет отшить его. Но я не могу. Так же сильно, как думала, что хочу... я не могу сказать нет, хотя бы не выслушав его. Потому что это не обо мне, независимо от того, насколько личным все чувствуется. Это касается маленькой девочки внутри дома, которая раскрывает всю свою душу на картинке ради мужчины, которого считает своим героем.
— Пожалуйста, — просит он, воодушевленный моим молчанием, тем фактом, что я еще не сказала нет. — Тебе не жалко побитого парня?
— Ты хочешь моей жалости?
— Я приму все, что ты мне предложишь.

Входная дверь открылась, крошечное человеческое торнадо показалось рядом с ней, одетое в ворсистое черное платье и с темными волосами, заплетенными в косички. Несмотря на всю темноту, окружавшую маленькую девочку, она излучала солнечное сияние, невинность и счастье, и Кеннеди сделала бы все, что в ее силах, ради сохранения этого. Ей не нужно было познать еще больше горя. Она была слишком юна, чтобы испытывать подобную боль.
Слишком юна, чтобы ее сердце было разбито Джонатаном Каннингемом.
— Кто это был, мамочка? — спросила маленькая девочка, наблюдая, как такси исчезает посреди бури. — Они приходили к бабуле? Ее друзья?
— Тебе не стоит о них переживать, милая, — сказала Кеннеди, смотря на пару сверкающих голубых глаз, унаследованных ее крошкой от него. — Мужчина просто потерялся, но я отправила его своей дорогой.

— Я сожалею, — произнес. — Слышал насчет твоей мамы и просто... хотел быть здесь.
Кхр. Кхр. Кхр.
Звук того, как ее сердце снова треснуло на части.
— Ты не должен был приезжать, — сказала она. Глаза жгли слезы, но девушка отказывалась пролить хоть одну. Пока он находился здесь. Пока он смотрел на нее. Прошло столько лет, а он все еще будто находился у нее под кожей. — Ты знаешь это. Ты просто делаешь все это намного тяжелее.
— Знаю, но... — он сделал паузу, в голубых глазах была мольба. — Я надеялся, что смогу... хочу сказать, я задавался вопросом, ничего, если я...
— Нет, — сказала она, точно понимая, о чем он спрашивает, но ни за что этого не произойдет, не сейчас, и точно не в его состоянии. Ему даже не стоило спрашивать.
— Но...
— Я сказала, нет.
Он вздохнул, когда водитель нажал на гудок во второй раз. С осторожностью смотря на нее, мужчина сделал шаг назад, и затем еще один, после развернулся, чтобы уйти, не попрощавшись.
Они уже сказали достаточно «прощай», этого хватит на всю их жизнь.