Правда, я умалчиваю вот о чем: стоит мне закрыть глаза, я вижу Энн. Она мне снится по ночам, ее образ не отпускает меня днем. Бриджид всё равно не поймет. Я и сам не понимаю. Я ведь не был влюблен в Энн, почему тогда она меня преследует? Может, потому, что мне не удалось найти ее тело, похоронить по-человечески.
Да, наверно, так.
Т. С.

Найдёныш, былиночка или вот —
Силуэт театра теней;
Я спас тебя из студёных вод,
Согрел в постели своей.

Страшившийся пуще прочих зол
Принять судьбу мотылька,
К тебе я тропой подозрений шёл,
Кружил и петлял, пока

Прав на тебя мне не предъяви
Коварный стылый Лох-Гилл:
Душе бездомной, дескать, не мил
Недо-любви полу-пыл.

Урок был – наглядней не преподать,
Затем и молю: забудь,
Родная, глядеть на ртутную гладь,
Таящую долгий путь.

Между тем небо нахмурилось всерьез. Ветер стал колючим – как бы намекал, хлеща меня по щекам, что пора двигаться в отель. Готовая внять ветру, я вдруг заметила еще одно надгробие, или, может, взгляд зацепила короткая фамилия – «Смит», расположенная у самой земли, почти скрытая травой. Кто это – Томас Смит, заменивший Оэну отца? Неужели здесь покоится мрачноватый доктор с древней фотокарточки, тот, в чопорном костюме-тройке?

– Глазам не верю! Вылитая она!
– Кто – она? Мать Оэна Галлахера?
– Вылитая Энн. Просто жуть берет.
– Вы правы. Я видела фотографии. Сходство и впрямь поразительное. Но еще поразительнее, что вы помните. Вы ведь были совсем крохой, когда она умерла.
– Крохой? Ничего подобного. Я ее отлично знала.

– Мэйв?
– Она говорила, что ты придешь.
– Кто? Дейрдре? Конечно. Она и книжку со мной передала.
Достав книжку из сумки, я еще немного продвинулась к столику.
– Да не Дейрдре, глупышка. Вовсе не она. Энн говорила, что ты придешь, Энн. Хочу чаю. Сейчас чай будем пить.

– Вы Мэйв? – Вот я бестолочь – не спросила у Дейрдре фамилию старушки. – Скажите, как к вам обращаться? Можно просто по имени?
– А я тебя знаю, – выдала Мэйв, вскинув брови. Лоб ее походил на карту гористой местности.
– Вы меня знаете?
– Да.

– Кстати, у нас тут несколько книжек некой Галлахер. – Она взяла указку и направила ее на верхнюю полку ближайшего стеллажа. – Книжки были написаны в двадцатые годы двадцатого века и нынешней весной преподнесены в дар нашей библиотеке. Я прочла их все. Они восхитительны. Эта Галлахер в прямом смысле опередила свое время.

– Доктор Томас Смит, лучший друг моего отца. Я любил его почти так же сильно, как люблю тебя, Энни. Собственно, он был мне отцом.

– Слишком многие люди крепки задним умом, а когда надо действенное решение предложить – никого с фонарями не сыщешь. Что же до критиканов, даже все вместе взятые, они прошлого изменить не в силах, – вздохнул Оэн.

Не плачь,всё будет хорошо!Ветер наверняка знает...

Страдания и жертвы ни к чему там, где нет любви.

Жить с идеей легко. С мечтой - ещё легче.

"Церкви нужны мои деньги, а вот Богу... Богу душа нужна. "

"... однажды я тоже уйду, а никто и не вспомнит, что я вообще жила. Я исчезну для мира. Жизнь продолжится, мир отряхнется от тех, кто умер, заменит старое на новое. Настоящая трагедия, да и только. О человеке должны помнить-и о том, как началась его жизнь, и о том, кап она завершилась. Неправильно, если не помнят. "

Не надо страданиями упиваться. Куда лучше найти любовь и посвятить ей всю себя. Когда состаришься, лишь об истинной любви помнить будешь. Если, конечно, сумеешь ее удержать.

Убеждения хороши до тех пор, пока не превращаются в оправдание братоубийственной войны. Любой раскол уже сам по себе поражение

...если бы можно было вернуться во времени, – неужели эпохальность событий и героизм участников не утратили бы магического флера? Не наводим ли мы лоск на прошлое, не идеализируем ли обычных людей, которым просто случилось жить в определенном историческом контексте? Не воображаем ли красоту и мужество там, где было место лишь отчаянию и погребальным плачам?

Те, кого мы любим, всегда живут в наших сердцах. Главное - помнить. Пока мы помним, что были любимый, любившие нас не умрут.