Любовь в эпоху перемен

Иногда Скорятину казалось, что «наоборотники», будь их воля, содрали бы заживо с глобуса розовую кожу Советского Союза и налепили вместо нее какие-нибудь разноцветные лоскутья.

племенная рознь неприлична воспитанным людям

— Евреи в журналистике необходимы! — в узком кругу, под коньячок, любил говаривать незабвенный Иван Поликарпович. — Остры, сукины коты! Но только поштучно. Когда их слишком много, это уже подполье.

Выхожу один я на дорогу,
На Уолл, как говорится, Стрит.
Вот где жизнь! Здесь люди внемлют Богу!
И с юанем доллар говорит!

Одевался Миша по-военному: носил пятнистый комбинезон, подпоясанный офицерским ремнем, высокие армейские бутсы, а на боку висела брезентовая сумка от противогаза. Скорятин оттянул срочную по полной, и его злила непонятная страсть к обмундированию чмошника, откосившего от армии.

Он был бессовестно толст, но не как матерый мужик, злоупотребляющий пивом, нет, стихотворец скорее напоминал ребенка, до безобразия раскормленного безумной мамашей.

письма после двадцатипятилетнего молчания отправляют сразу, по неодолимому порыву — или не отправляют никогда

письма теперь идут по России долго, как с Мадагаскара

— Как ее пьют беспартийные! — сладко морщился отец, опрокинув стопку.