Жизнь Антона Чехова

Не скажу, что книга давалась мне легко. Это связано, на мой взгляд, с тем, что она изобилует персонажами и событиями. Автор очень подробно описывает жизнь Антона Павловича с детских и юношеских лет до последних мгновений. Все факты старается подкреплять цитатами из писем или воспоминаниями очевидцев.
При этом он крайне редко дает оценку действиям героям, предоставляя читателям сделать это самому. Учитывая, что у большинства действующих лиц основных произведений Чехова имелись вполне реальные прототипы, то на все творчество писателя стоит взглянуть с другого ракурса.

Для меня же, после прочтения данного труда, писатель предстал живым, реальным человеком, со своими достоинствами и недостатками. О некоторых фактах из его биографии действительно никогда не напишут в школьных учебниках.

В книге есть некоторые шероховатости, которые мне не понравились. Но я вообще не понимаю, почему некоторые биографы столько внимания уделяют тому с кем герои и члены их семей занимаются сексом, при этом упуская некоторые другие моменты их жизни. Но это первая биография Чехова, поэтому мне все равно было интересно. К тому же автор все-таки описал основные вехи не только на хозяйственно-финансовом и романтическом фронте, но и рассказал о истории основных произведений.
Из явных плюсов можно еще отметить легкий стиль повествования, из-за чего книга читается очень легко. К тому же автор почти никак не выражает оценочного мнения о Чехове или его окружении. Даже описывая старшего брата - Александра, который вел весьма разгульный образ жизни, автор ограничивается чисто фактами (брал аванс за работу и пропадал, например). Многие моменты книги проиллюстрированы письмами и воспоминаниями самих героев.
К тому же в книге упомянуто много известных имен, которые очень интересно отслеживать. От этого книга словно разрастается, обретает широту и увлекательность. По ее следам я выбрала для себя немало имен, с биографиями которых я бы хотела познакомиться.
Не могу сравнить с другими биографиями Антона Павловича, но для меня она оказалась довольно полезной в плане знакомства с его личностью. Перечитывать не буду, но сравнивать с ней другие книги буду точно.

Кто его знает, как на самом деле нужно писать биографии. Одни кричат "не смейте копаться в грязном белье", другие - "личная жизнь помогает лучше понять творчество", третьи - "собрание отдельных фактов ничего не говорит о внутреннем мире человека".

Мне очень понравился тон повествования. Только факты (приглядные и не очень), никаких выводов. Хотя конечно же выводы есть и в подборе фактов, и в ремарках, которыми они сопровождаются. Нет восторженности и придыхания. Есть уважение и попытка ничего не упустить.

Я много раз слышала, что Чехов был "неуловим", постоянно "ускользал", и даже читала какие-то истории на эту тему. Но Рейфилду кажется удалось действительно дать это почувствовать. А главное, похоже он действительно не считает, что "понял" писателя, и за это ему огромное спасибо.

О литературе в книге очень мало. И слава богу. Потому что меня лично коробило, когда автор в двух словах пытался передать суть чеховских произведений. Это воспринимается как ужасное упрощение. С другой стороны, ну надо же как-то обрисовать сюжет "Чайки" или "Трех сестер".

Мне кажется, получилась очень интересная и неоднозначная история русского писателя. Интересная сама по себе, а не только как источник информации о Чехове.

Как здорово можно было выхолостить всю жизнь Чехова! Дистиллировать, рафинировать, стерилизовать! Выставить его эдаким лучащимся светом идолом, мудро посмеивающимся над человеческими пороками. Годы и годы о нем писали только так и никак иначе.

И не зря говорят: если хочешь узнать о творчестве Чехова, читай Чудакова, если о его жизни - перекрестись и читай Рэйфилда. Многие чеховеды сказали, что это произведение опошлило писателя, а мне это ничуть не показалось. Да и как можно его - его! - опошлить? Он стал мне родней и ближе. Я его очень любила, а после этой книги люблю еще больше. Раньше любила как божество, а теперь - как очень близкого и понятного для меня друга. И за это автору безгранично благодарна.

Сколько бы разных авторов ни писали об Антоне Павловиче Чехове, всегда найдешь для себя что-то новое, ранее не встречавшееся, или различную трактовку тех или иных фактов, искать дополнительные сведения и делать свои выводы., что заставляет твой ум работать, сопоставлять их. Эта сравнительно объемная книга написана с английской пунктуальностью, все разложено по полочкам, вся нелегкая жизнь писателя с многими подробностями, но без глубокого анализа литературной деятельности. Перевод сделан вполне хорошо, правда, авторское название переведено не совсем точно. Но на русском это действительно точно передать сложно.

Свеча на ветру-4

Краткое содержание предыдущей части. Игорь Сухих делает решительный шаг от КЖ к «живому» АП.

Так чем же западный взгляд отличается от взгляда русского? В чем различия ментального конструирования текстов русских и западных авторов? В С-н-В № 2 (А.Кузичева «Жизнь отдельного человека») я попытался определить «русский взгляд» как взгляд по преимуществу описательный, где размышление преобладает над действием=сюжетом. Более глубокое различие, имхо, всё же в другом. Конкретизируем теоретизирование.

Как структурируют книги Кузичева и Рейфилд?

Кузичева:
Часть первая: Таганрог – Москва (1860 – 1892).
Часть вторая: Мелихово (1892 - 1898).
Часть третья: Ялта (1898 – 1904).
Рейфилд:
Часть I: Отец человеков.
Часть II: Доктор Чехов.
Часть III: Сторож брату своему.
Часть IV: Годы странствий.
Часть V: Цинциннал.
Часть VI: Бедняга Лика.
Часть VII: Полет «Чайки».
Часть VIII: Цветущее кладбище.
Часть IX: Тройной успех.
Часть X: Любовь и смерть.

Вот и вся разница. Западная ментальность, структурируя действительность в соответствии с предварительным «диагнозом» - концепцией. Это справедливо по отношению как к частям ( о чем подробно прямо сейчас), так и к целому (вИдение жизни АП апостериори). Например, «Отец человеков» - это не жизнеописание детства и взросления как хронологии, а концептуально – почему «отец человеков», почему – именно отец и почему именно человеков – во-первых; во-вторых, почему отец именно такой, каким получился – структура личности, достоинства и комплексы оттуда, из детства.

Если наша ментальная конструкция (оговорюсь: в конкретике биографического произведения) – заполнение хронологических ячеек произошедшими в этот период событиями и, в лучшем случае – вывод какой-то системы, то западная ментальность – заявленная концепция, заполненная хронологией становления, развертывания концепта. И западный стиль, безусловно, более продуктивен и перспективен в научном (торжествуйте, Виктор Олегович!) дискурсе. Потому что с концепцией можно и должно спорить, а как оспаривать уже состоявшуюся хронологию?

Честно говоря, метафора чеховской судьбы – свеча на ветру – навеяна последней главой этой книги – «Любовь и смерть». Когда я впервые прочел эту книгу, я был чуть старше АП. И то, что писал Рейфилд, как описывал трагедию любви зрелого мужчины, великого писателя и очень глубокого человека, - всё это было так близко и понятно мне как личности и мужчине, близко и понятно выстраданной мудростью (я надеюсь).

Из этой главы – одинокая фигура АП на ялтинском пирсе перед зимним морем. Из этой главы – обреченного на ожидание и смерть человека, но жена не приедет – у неё нескончаемые репетиции, спектакли и роман с Немировичем. Она не приедет ни сегодня, ни завтра. У Рейфилда Чехов полон таким страданием и мудростью, пусть уходящей, но внутренней необоримой силой, что понимаешь, почему написаны «Архиерей», Степь» или «Дядя Ваня». И почему они именно такие эти произведения.

Рейфилд рассказывает о взрослых ночных свиданиях втроем – АП с двумя обожательницами. И рассказывает это по-взрослому, формально взгляд опустился ниже пояса, взгляд. Но не тон, стиль или мораль.

Автор пишет о том, что АП знал о беременности жены от Немировича. Представьте – как с этим жить?
Одно из самых повторяемых слов в письмах Чехова – «тараканить» или «тараканиться». Угадайте с трех раз, что сие означает. И предположите заодно, о каком количестве «оттараканенных» дамах идет речь. Да, это тоже – Чехов. Но это – только часть Чехова, рост которого, кстати, был 184 см. И из таких разных кубиков складывается великая личность и живой, «слишком живой» человек («А я не могу без женщин!»).

Читать книгу – истиной удовольствие. Пометок на полях сделаете немереное количество. И перечитаете обязательно.

P.S. Чеховская, 1886 года, шуточная «Литературная табель о рангах»:
«….высшее место «действительного государственного советника» осталось вакантным. Выше всех стоят Толстой с Гончаровым, следом идут Салтыков-Щедрин и Григорович, далее – драматург Островский, а за ним Лесков с поэтом Полонским. Журналисты «Нового времени» Буренин и Суворин поставлены в один ряд с истиным талантом, тогда ещё молодым Всеволодом Гаршиным. Внизу же без всякого ранга оказался антисемитский писатель Окрейц по прозвищу Юдофоб Юдофобович», стр. 186

Окончание следует.

Чехов без брекетов

Прежде всего, о русском языке. В нём есть один существенный недостаток: недостаток артиклей. Не устаю завидовать народам, в чьём писательском инструментарии лежит этот миниатюрный, но точный и удобный ярлычок.
Книга Рейфилда называется: Anton Chekhov. A Life. И для меня её необходимость объясняется вот этим самым неопределённым артиклем перед словом «жизнь».
Русское ухо, воспринимай оно английские речевые тонкости, наверняка резануло бы такое заглавие. Ну как же A Life? Это же Чехов! The Life — уникальная, особая, определённая годами исследований. С исправительными брекетами, скрученными из репутации, спаянными на традициях и хрестоматийных образах. Выправить прикус, выпрямить, выбелить зубы, положить челюсть в стерильный стаканчик, а стакан — на полочку в пантеоне. Старая история, скучная история.
По большому счёту, вся дискуссия вокруг книги Рейфилда сводится к тому, прилично ли публиковать воспоминания Чехова о том, как он «тараканил» японку в борделе (тараканить — глагол, курсировавший между письмами братьев Чеховых с завидной регулярностью).
Мне-то кажется так: дело тут не совсем в приличности или морали. Как человек, поставивший себе убийственно точный диагноз и сделавший всё для того, чтобы после его смерти семья смогла сводить концы с концами, как человеческая «собака», отправившаяся тихо умирать за границу, чтобы не тревожить своей смертью родных, Чехов знал цену своей жизни. Знал, чего хотел. И ничего не делал спустя рукава. Так что предположить, будто Чехов случайно хранил всю свою переписку (целый скрупулёзно упорядоченный архив!), не зная, какая судьба её ожидает, — невозможно. Он не уничтожил даже письма Левитана, перед смертью попросившего друга об этом. Чехов щедро правил свои ранние рассказы, письма же, в отличие от сестры, сохранял нетронутыми.
Впрочем, дело даже не в этом.
А в том, что биография Рейфилда делает огромный шаг к Чехову-человеку, наделённому суммой достоинств и недостатков, которые, тем не менее, не спрессовываются в монолитное бронзовое число, в портрет с пенсне, бородкой и тросточкой. И — при этом — лишь усиливают уважение к писателю, выдавливавшему из себя по капле — ну да, раба в том числе, но и — «смолу» творчества.
Не буду отрицать изрядного сладострастия Рейфилда, его тяги к амурной подоплёке своего героя. Но чтобы «моё имя и я» (первый вариант названия «Скучной истории») снова слились в одного человека, чтобы хотя бы подчистить патину кажимости и хорошенько треснуть монумент молотком, чтобы в трещине-ране увидеть живое, жившее когда-то, а теперь окостеневшее, — нужен наглец. Любопытный, позволяющий себе панибратское отношение хам. Вуайерист, маргинал, любитель замочных скважин.
Рейфилдовская биография противопоказана литературе с прочным иерархическим скелетом, где каждому позвонку отведено своё порядковое место. Но в том-то и дело, что русская литература — вслед за страной — уже сломала свой хребет. Идеология сильной страны, единой страны мертва, и любое её приложение к жизни будет оборачиваться гниением или нервными смешками, как если посадить труп во главу семейного стола и ждать от него заздравного тоста.
Никто не укажет, как нам жить, не даст в руки всеобщую азбуку, где первая буква всегда аз, а вторая непременно буки. Анархия, назревающая повсюду, требует от нас придумывать свой алфавит, свой язык — подходящий для разговора в автобусе и за университетской кафедрой и в то же время сохраняющий свой акцент, идиостиль, характерный прикус в неповторимой целостности.
Без штампованных брекетов.
Если уж совсем напрямую, Чехов заслуживает такой биографии, как никто другой.

Странное дело, я ведь прекрасно знала биографию Чехова и понимала чем все закончится, но в конце книги не смогла сдержать слез. Может вначале у меня и были укоры - зачем рассматривать человека, а тем более такого великого как Чехов, под таким увеличительным стеклом, зачем копаться в белье, может лучше отбросить весь мусор и оставить незапятнанный образ. Но написано, мало того, что обстоятельно (просто колоссальную работу провел автор), но еще и очень деликатно, о каких-то неприятных вещах, сказано так, что не режет слух, сказано с любовью к Чехову. И мало того все эти недостатки и промахи делают Чехова ни чуть не хуже, а живее, понятнее, любимее. И самое главное - многие произведения Чехова для меня зазвучали по-другому, потому что теперь я знаю: как, почему и для кого были написаны.
Хорошо, что есть такая книга, которая, лично для меня, сделала писателя не только классиком и портретом на обложке, а живым, чувствующим человеком.

«Заманухой» в этой книге стало использование автором источников, ранее не введенных в литературоведческий оборот и пылившихся в архивах. Семь тысяч писем, примерно половина из которых никогда не упоминалась в печати, причем прежде всего затрагивающие частную жизнь писателя, — это впечатляет. Не в плане того, что очень хочется сунуть нос в его частную жизнь. Писатель такого масштаба — по определению лицо публичное, и если создается его биография, хочется рассчитывать на точность и добросовестность исследователей. Однако Чехов, к сожалению, персона достаточно залакированная.

Книга непредвзятого англичанина описывает именно жизненный путь Антона Павловича, его биографию, не ставя целью делать подробный литературно-критический разбор произведений. И это можно отнести к ее достоинствам.
Надо признаться, что у меня сложные отношения с Чеховым: всю жизнь пытаюсь его полюбить. Но ничего не получается: жалею «Каштанку» — тошнит от смешных рассказов; проникнусь к Мисюсь — тут же какие-нибудь «Мужики» тоску нагоняют; обнаружу шедевр «Святою ночью» — а следом «Скучную историю», ску-ууууу-учную. «Дуэль» — пять с плюсом, «Печенег» — два с минусом. «Чайка» — пятерка, «Дядя Ваня» — кошмар. Такая чехарда. А с портрета смотрит педант в пенсне и хочет прочитать мораль, что именно во мне должно быть прекрасно.
Книга Рейфилда помогла увидеть живого человека — со слабостями, сомнениями, ошибками, неумением устроиться в жизни — то есть устроить себе нормальную комфортную жизнь; с безуспешными попытками сделать счастливыми людей вокруг себя, хотя бы самых близких.

А вот — о близких, о живописной чеховской семье:

Поездка за границу:

Чехов — о свободе:

…и о счастье:

А это — о деньгах:

О «Трех сестрах» — вот не знала, что сестры Бронте тут «при чем»!

.
А как же тяжело читать вот это:

Книгу просто хочется растащить на цитаты ))) А после ее прочтения было хорошо побродить по чеховскому дому-музею на Садово-Кудринской — очень атмосферное место.

Англичане снабжают нас своими трактовками: прошумел «Берег утопии», теперь вот эта биография. Откладывал, но все же прочитал. Отношение к книге, как и к её герою, неоднозначное.
Чехова никогда до конца не понимал и не принимал, впрочем, «отдавая должное». Что-то нравилось, что-то нет, поездка на Сахалин восхищала, многое отталкивало. Суворина он, похоже, предал, а ведь без его помощи мог бы и не пробиться. Преимущество зарубежного слависта перед отечественными биографами в его преодолении табу. Нашим пуристам многое приходилось выпускать, а Р. спокойно цитирует что-нибудь типа «будем тараканиться с циркистками». Отношение Антона Павловича к женщинам было довольно своеобразными и популярное тогда словечко «тараканить» довольно характерно; впрочем, тогдашний быт и нравы сегодня могут ужаснуть, даже на примере чеховской жизни и творчества, если выйти за рамки школьных хрестоматий. Но ведь жили как-то, хоть и шли к катастрофе. К счастью, писатель до нее не дожил.
Книга подробна, но скучна. Кое-что уточняешь, но на перечитывание Чехова она не вдохновила.