
Тому, кто не был несчастным, не о чем писать, Ван Гог. Счастье – это удел коров и коммерсантов. Художник рождается в муках.
Автору браво, на мой взгляд у него получилось поразительно не просто рассказать биографию, а заставить тебя дышать одним воздухом с художником, ловить каждый всплеск его маниакальной страсти и страдать от той невероятной, оглушающей боли, что пронизывает всю жизнь Винсента Ван Гога. Ты читаешь и словно сам держишь в руках кисть, пока пальцы не начинает сводить от усталости, а в ушах не начинает звенеть от слепящего, палящего солнца Прованса. И пусть Ван Гог своими выходками, своей фанатичностью или слепой упрямостью иной раз вызывает шок или оторопь, ты не можешь его осудить. Возникает некое чувство: не абсолютное принятие каждого его поступка, но глубинное, чисто человеческое понимание.
Ведь если задуматься, Ван Гог всю жизнь искал лишь одного - любви и возможности быть полезным, дарить миру свет. Но какая же это трагедия, когда твоя душа настолько огромна и обнажена, что любая попытка соприкоснуться с реальным, прагматичным миром превращается в катастрофу. Вспомнить хотя бы его первые шаги: его слепую, наивную любовь к Кэй или ту абсолютную, почти юродивую самоотдачу, с которой он отправился к шахтёрам в Боринаж. Разве можно винить человека за то, что у него нет «нормальной» защитной кожи? Он раздал всё, что имел, спал на соломе, вымазывал лицо сажей, чтобы быть ближе к тем, кому больно, а мир в ответ лишь покрутил пальцем у виска и назвал его сумасшедшим. Жуткий, циничный контраст: церковные чиновники, сытые и холёные, судили его за «излишний фанатизм», хотя сами были бесконечно далеки от той христианской любви, о которой проповедовали.
Кажется, Ван Гогу просто чертовски не повезло быть созданным из такого материала, который не гнётся, а только ломается. Живи он в сытости, с холодной и практичной головой, он мог бы стать успешным торговцем картинами, как его дяди, и кануть в безвестности. Но кровь и внутренний огонь не обманешь. Эта неистовая, дикая тяга выразить невозможное душила его изнутри и подталкивала вперед. Стоун с таким трепетом показывает, как из неумелых, неуклюжих набросков через боль, голод и одиночество пробивается настоящий, гениальный художник. И как же сжимается сердце, когда видишь, что единственной его опорой в этом холодном мире оставался Тео. Их связь это вообще отдельная нить, проходящая сквозь всю книгу. Без святой, тихой веры Тео мир никогда бы не узнал Винсента, но каково это жить с осознанием, что ты вечное бремя для единственного любимого брата?
А этот проклятый Арль! Этот жёлтый дом, который должен был стать обителью искусства, а превратился в арену личностной трагедии. История взаимоотношений Ван Гога и Гогена вызывает невероятную бурю эмоций. По-человечески понимаешь и того, и другого, но как же больно смотреть на их столкновение! Гоген - это прагматичный, самоуверенный, циничный расчётливец, и Винсент - оголённый нерв, отдающий всего себя без остатка. Отрезанное ухо, лечебница для душевнобольных... Насколько легко современникам было поставить на нём клеймо «безумца» и отвернуться. Но Стоун раскрывает эту трагедию изнутри: это не просто болезнь, это расплата гения за право видеть цвет так, как никто до него не видел.
Ужасно и горько от того, насколько несправедлив был к нему мир. При жизни продать всего одну картину за гроши! Человек, который подарил человечеству подсолнухи, залитые солнцем поля и звёздные ночи, буквально умирал от голода, питаясь лишь хлебом, кофе и своей безудержной страстью. Все эти сытые буржуа, критиканы и покупатели, считавшие его мазню мусором, сегодня выстраиваются в очереди, чтобы взглянуть на его шедевры. Каков цинизм!
И всё же, закрывая «Жажду жизни», несмотря на весь трагический финал, внутри остается не депрессия, а какое-то светлое, пусть и надрывное ощущение. Ван Гог сгорел, но он сгорел, как ярчайшая комета, осветившая всё вокруг. Стоуну мои похвалы. Он смог написать книгу так, что ты переживаешь каждый взмах кисти Ван Гога как свой собственный. Спасибо ему, что взял нас с собой в это безумное, болезненное и яркое путешествие по жизни величайшего мастера.












