Цитаты из книги Circe

Вот что я поняла: колдовство не божественная сила, приводимая в действие мгновенно, одной мыслью. Его нужно творить, нужно трудиться – замышлять и искать, выкапывать, сушить, крошить и растирать, готовить, приговаривать и припевать. Но и это все может не сработать, а у богов такого не бывает. Если растения недостаточно свежи, внимание мое рассеянно, а воля слаба, зелье в моих руках испортится, потеряет силу. Странно вообще-то, что я занялась чародейством. Боги терпеть не могут всякий труд, такова их природа. Ткачество да кузнечное дело – на большее мы не способны, но это ремесла, тяжкой работы не предполагающие, ведь все неприятное изъято из них и совершается божественной силой. Пряжу красят не в зловонных чанах, помешивая черпаком, а щелкнув пальцами. Не гнут спину на рудниках – руды сами охотно выпрыгивают из земли. Никто и никогда не натирает рук, не напрягает мышц. А чародейство – тот самый тяжкий труд и есть. Нужно отыскать, где всякое растение гнездится, всякое собрать в свое время, выкопать, перебрать, очистить, помыть, подготовить. С каждым нужно делать то одно, то другое, чтобы выяснить, в чем его сила. Терпеливо, день за днем приходится выбрасывать неудавшееся и начинать сначала. Так почему я все-таки это делала? Почему мы все это делали?

Я старюсь. Гляжусь в зеркало из полированной бронзы и вижу на лице морщины. А еще я располнела, и кожа моя становится дряблой. Если поранюсь, нарезая травы, шрамы остаются. Порой мне это нравится. Порой я опустошена и недовольна. Но становиться прежней не хочу. Конечно, моя плоть тянется к земле. Там ее место. Наступит день, и Гермес сведет меня в чертоги мертвых. Мы вряд ли узнаем друг друга, ведь я буду вся седая, а он окутан тайной, как и подобает Проводнику душ – лишь в этой роли он торжественно-серьезен. Приятно будет, пожалуй, увидеть его таким.

Я счастливая, знаю, – поглупела от счастья, переполнена счастьем, пьяна и спотыкаюсь. Порой не сплю по ночам, объятая ужасом: так ненадежна моя жизнь, ее нитевидное дыхание. Мой муж рядом, на шее у него бьется жилка, на телах дочерей, спящих в своих постелях, мельчайшая царапинка видна. Их обдувает ветер, а в мире ведь много чего и пострашнее ветров: хвори и бедствия, чудовища и боль в тысячах ее проявлений. Не забыла я и про отца, и про всех его родичей – они нависают над нами, блестящие, пронзительные как мечи, целящие в нашу изношенную плоть. И если не из злобы или досады обрушатся на нас, то по случаю или по прихоти. Дыхание сбивается в груди. Как я живу под этим бременем рока?

Тогда я поднимаюсь и берусь за зелья. Что-нибудь творю, что-нибудь преобразую. Моя колдовская сила все та же, и даже больше. И это тоже удача. У многих ли есть такие способности, такая свобода и защита, как у меня? Телемах, проснувшись, идет меня искать. Сидит рядом в пахнущей зеленью тьме, держит меня за руку. Теперь у нас обоих лица в морщинах, в отметинах прожитых лет.

Цирцея, говорит он, все будет хорошо.

Это не предсказание пророка или оракула. Такими словами утешают детей. То же самое, я слышала, он говорит, укачивая дочерей, разбуженных ночным кошмаром, перевязывая их ранки, унимая боль. Его тело знакомо на ощупь, как свое собственное. Я слушаю его дыхание, теплое в ночной прохладе, и вроде бы успокаиваюсь. Он не хочет сказать: нет боли. Не хочет сказать: нам не страшно. А лишь одно: мы есть. Вот что значит плыть по волнам, ходить по земле и чувствовать ее под ногами. Вот что значит быть живым.