Catch-22

Коли я підводжу очі, то бачу лише, як люди наживаються. Не бачу ні неба, ні святих, ні ангелів. Бачу, як наживаються на кожному чистому пориві і на кожному людському нещасті.

У них не хватало мозгов, чтобы тревожиться и мрачно воспринимать жизнь.

Он постоянно раздваивался, ибо не мог преодолеть отчаяния и расстаться с надеждой

Йоссариан был лучшим специалистом в полку по уклоняющимся маневрам, и руководил им инстинкт. Уклоняющийся маневр невозможно разработать. Чтобы его выполнить, нужно только бояться. А боялся Йоссариан как никто другой — и Орр, и Обжора Джо, и Дэнбар, смирившийся с мыслью, что когда-нибудь он умрет, боялись далеко не так истово, как Йоссариан.

Идеалы всегда прекрасны, а люди - далеко не всегда. Надо уметь возвысится над мелочами, чтобы увидеть главное.

- Куда бы я не посмотрел, мне везде видна лишь погоня за наживой, - скептически покачав головой, сказал Йоссариан. - Где они, ваши горные высоты, ангелы и святые? А людям всё равно: им любой благородный порыв, любая трагедия - только средства для наживы.

Он понял, что ложь, углубляя в человеке изобретательность и целеустремленность, помогает ему добиться успеха.

Это был проворный, словно катышек, легковозбудимый субъект с уверенными и точными движениями.

... это было по-своему честное и правдивое лицо с чуть косящими глазами, черными бровями, рыжеватой шевелюрой и невезучими бурыми усами. ... Мило Миндербиндер никак не мог ровно подстричь свои невезучие усы. Поэтому-то они и были у него невезучие – вроде глаз, которые никогда не глядели в одно и то же время на один и тот же предмет. Вообще-то Мило видел куда больше других, но очень своеобычно.

Самолет Йоссариана пилотировал обычно Маквот, брившийся по утрам в ярко-красной, неизменно чистой пижаме на свежем воздухе возле палатки и превосходно дополнявший в своей нелепой непостижимости безумную картину мира.

Крафт был тощим и безобидным парнем из Пенсильвании, а стремился он всю жизнь только к тому, чтобы всем угодить, но даже и в этом убогом стремлении отнюдь не преуспел. Угождал, угождал, да и угодил на тот свет – кровавая искорка в исковерканном самолете, никем не замеченная даже на грани гибели, в последнее мгновение, когда его самолет с отвалившимся крылом, кувыркаясь, несся к земле. Он жил угодливо и недолго ...

Он походил на замороженного однажды ужасом, да так и не оттаявшего потом человека. Горестный и нахохленный, с головой, ушедшей в птичьи плечи, он зябко поглаживал бледными ладонями – от плеч к локтям – сложенные на груди загорелые руки, и на пальцах у него тускло поблескивали холодные ногти. Но внутреннего тепла ему было не занимать: жаркая жалость к себе тлела в нем неугасимо.
– Почему именно я? – с горькой печалью вопрошал он, и вопрос этот звучал вполне здраво.

Мысль теплилась у него в глазах едва заметно тлеющим угольком

Эта великолепная шутка заключалась в том, что богу понадобилось шесть дней для сотворения мира, тогда как бедной женщине пришлось потрудиться полтора суток, что бы произвести на свет одного только Майора Майора.

Он был человеком мыслящим, а лейтенант Шейскопф давно заметил, что люди мыслящие — как правило, продувные бестии. Такие люди опасны.

По обе стороны линии фронта, рассекавшей мир, молодые парни шли на смерть — за родину, как им говорили, — и всем, похоже, казалось, что так и надо, особенно молодым парням, которые шли на смерть, не успев пожить.

Убежать от трудностей - ещё не значит преодолеть её.

Видели бы вы этого надменного старого болвана, который восседал в машине с таким важным видом, будто он всемогущий бог. Он сидел, не поворачивая своей дурацкой и торжественной морды. Это была такая соблазнительная мишень.

Таким образом, как показали события, все что требовалось для завоевания ее сердца - это дать ей хорошенько выспаться.