Цитаты из книги Reveal: Robbie Williams

Позже он сказал, что слезу все-таки пустил. «У меня прям ком к горлу — на сцене нас прям любовью захлестнуло. Я вышел на сцену с четырьмя братьями по шоу-бизнесу, с которыми у нас давняя история, то есть это все для нас много значит. А в глазах людей видно, как много мы для них значим. Как много мы всегда для них значили. И вот меня это прям ошеломило. Невероятный момент. Я как будто на машине времени перенесся. Когда мы вышли на сцену и аудитория просто с ума сошла, я как будто оказался в желтом микроавтобусе Salford Van Hire, с ребятами по пути в Халл, где надо выступать в клубе для тех, кто младше восемнадцати, — в то время, задолго до того, как мы прославились».

В некоторые вечера его окружению понятно, что сегодня ему пришлось трудно. Обычно об этом свидетельствует его повышенная активность на сцене, его слишком демонстративное поведение и слишком уж оживленное общение с публикой — так он сверхкомпенсирует некоторые, как ему кажется, недостатки сегодняшнего выступления. Но каждый из его окружения уже понял, что про все другие вечера они просто не знают. Будет казаться, что у него все под контролем, он знает, что делает, он радостен и на одной волне с публикой. Но потом, когда он сойдет со сцены, он или скажет, что так и было, или расскажет нечто совсем противоположное, во что и поверить будет сложно — за исключением того, что, взглянув ему в глаза, вы увидите отблески такого волнения или страха, что тут же перестанете сомневаться.

«Окей, я просто хотел бы рассказать вам несколько историй», — говорит Роб Адаму. Сперва он рассказывает две истории про Тедди, которые рассказывает везде. Первая — про то, как они смотрели концерт в Небворте (версия с тортом). Вторая — про время, когда он был с Тедди в частном саду за домом Мейда-Вейл, который они снимали, когда Робу пришлось уговаривать нескольких нянечек удалить фото Тедди, которые они сделали, а потом, когда он шел с Тедди обратно к дому, тихо пробормотал себе под нос «дебилы сраные, блин». Тедди тут же обернулась и в качестве дружеского приветствия крикнула: «Пока, дебилы сраные!»

«Дело было, когда я пришел в гости к Боно, а у меня тогда была грибная фаза. А у Боно тогда — дикая вечеринка, и уже пять утра, солнце встает, а там весь цвет общества, вся элита, а я брожу по дому и вижу картину какую-то. Самая прекрасная картина, что я видел в жизни. Вообще. И я такой думаю, да уж, уж у Боно-то может быть прекрасная живопись, такая, которую я и не видал. Тут появляется Боно, и я ему: Боно, вот у тебя тут самая прекрасная картина, что я видел в жизни. А он мне: „Это, Робби, окно“. Это была история с Боно».

«Хорошая», — говорит Адам.»

«А моя любимая история… — начинает Вутон, — но хотелось бы знать, правдива она или нет…» «Про огурец?» — спрашивает Роб. «Да!» «Эта — правдивая», — заверяет Роб. «Поскольку Роб прославился в пятнадцать лет… — это небольшое преувеличение: в 15 Роб еще был школьником в Стоке, мечтающим о волшебной жизни артиста в шоу-бизнесе, где овощи каждый день — чудо, — …то, конечно, есть некое препятствие развитию, когда становишься знаменитым слишком юным, в возрасте, когда усваиваешь всякие жизненные навыки. Так вот однажды достаю я из холодильника огурец, а он меня спрашивает, что это. А я говорю — огурец. А он сказал: я, говорит, не понял, потому что видел их только нарезанными. Думаю, он не догадывался, что изначально у них другой объем и форма».

Роб тоже любит рассказывать эту историю, иногда добавляя одну часть, которую все игнорируют — про отличие британских огурцов от американских.

«Ты ошибся в том, что ответ твой, по-моему, очень злой. А истина в том, что сам ты человек на злой. Ты самый добрый, самый веселый, самый душевный человек, которого я в жизни встречала. И ты идешь тонкой тропкой между юмором, правдой и честностью, и это так поэтично, точно и беспечно, а еще — тебе всегда удается как-то меня удивить, сюрприз преподнести, и впечатлить меня своей реакцией на разные события и видением их перспективы. Но вот здесь, как мне кажется, ты немножко себя подвел. Я почувствовала, что ты разозлился, а в таком случае ты ничем не лучше людей, которые злились на тебя».

Так что Роб первым делом подумал, что тут надо как со свадьбой — продать фотографию младенца. «Этим оплатим ее учебу и первую машину, — так он обосновывал решение. — Думаю, за страхи моей дочери мы должны что-то получить взамен».

Потом он передумал. Преследовать ее будут в любом случае. И что-то их в этой идее не устраивает. Так что он попозировал для фото, сняв рубашку, лежа на спине и баюкая Тедди на груди — усталый гордый улыбающийся отец со своей дочерью — и отдал его в безвозмездное пользование всем, кто пожелает его опубликовать. «Я подумал, — объясняет он, — что вместо того, чтобы прятать дочь, будет гораздо лучше отдать им фотки бесплатно. Вот, пожалуйста, берите, а нас, пожалуйста, оставьте в покое, мамочка устала и нервничает, папочка напуган уже до усера, так что если вы можете нас оставить в покое, чтоб мы в себя пришли после таких событий в нашей жизни, то мы будем очень-очень признательны».

Аргентина спрашивает, что было б в его идеальном мире. Ответ: «Там изобрели бескалорийные пончики. С такой штукой мир был бы идеальным. Для меня точно. Представляю себе торт без калорий, но с таким вкусом, как будто калорий там немеряно. Вам, наверное, нужно „конец насилию“, „нет войне“, „остановить страдания“ — это оставьте. Только дайте мне торт, от которого я не буду жиреть».

Бразилии, спрашивающей про Бога, он отвечает: «В эту минуту я вот кто: я атеист, но когда дерьмо попадет в вентилятор, я самым первым упаду на колени».

«И конечно, вместе с такой уверенностью пришел страх. Что если то, что сломалось в конце 2006-го — что бы там ни сломалось — так и не починили? Или, говоря проще, примитивнее — что, если можно разучиться быть поп-звездой?

«Я всю свою карьеру провел в страхе, но всегда умел его скрывать за маской. А теперь я не мог снова, грубо говоря, сесть на велосипед, я не знал, где механизмы, где педали, и маскировка моя свалилась. Раньше я, садясь за руль, как-то все делал и делал и ехал, по крайней мере. Мышцы сами работали. А теперь столько времени прошло… а вдруг мышцы не уже не заработают? Что если люди увидят, что происходило?»