Богема есть повсюду в Америке, повсюду высасывает ее кровь.

За ним тянулась его тень, передразнивала его походку, его мысли и само его существо.

-Я люблю ее, потому что она безобразна.
На этом принципе строилась вся его жизнь.

Не вечно же все это будет продолжаться - все это безумие и вся эта суета. Мы должны куда-то уехать, что-то найти.

"Today we drink, tomorrow we work. Dah you go, man – take a shot!"

На горизонте стояла луна. Она набухала, она становилась огромной и ржавой, она таяла и катилась, пока не вмешалась утренняя звезда…

Ярость выплескивалась у него из глаз, когда он рассказывал о вещах, которые ненавидел; она сменялась великим сиянием радости, когда он вдруг становился счастлив; каждый мускул его подергивался в нетерпении жить и двигаться.

Святыми цветами, плывущими по воздуху, - вот чем были все эти усталые лица на рассвете Джазовой Америки.

Как фамилия того русского писателя, о котором ты все время трындишь, - ну, который еще пихал газеты себе в ботинки и ходил в цилиндре, который вытащил из мусорного ведра? - Это была карикатура на то, что я рассказывал Реми о Достоевском. - А-а, все вспомнил...этот...Достоевский. У человека с такой рожей, как у нашего управляющего, может быть тольк одна фамилия - Достоевский.

Я отлично устроился, если не считать того, что под самой крышей амбара притаился громадный волосатый тарантул. <...> Мы вернулись в амбар и там, под тарантулом, занялись любовью. Интересно, что в это время делал тарантул?

Единственное, чего мы жаждем, пока живём, что заставляет нас вздыхать, стенать и испытывать в различных видах сладкую тошноту,- так это воспоминание о некоем утраченном блаженстве, которое, вероятно, мы пережили ещё во чреве матери, и которое может быть воспроизведено лишь (хотя мы никак не желаем допустить этого) в смерти.

Там в Денвере, там в Денвере
Я просто умирал

Потом у меня сделался сильный жар, я стал бредить и потерял сознание. Дизентерия. Я вынырнул из темной круговерти своего разума и понял, что лежу на кровати в восьми тысячах футов над уровнем моря, на крыше мира: я знал, что прожил целую жизнь и еще множество других жизней в бренной атомистической шелухе собственной плоти и что перевидел уже все сны.

Наконец, он стал Ангелом, каким, я всегда знал, он и станет; но, как и всякий Ангел, он до сих пор еще иногда ярился и неистовствовал, и в ту ночь, когда мы все ушли с вечеринки и направилиь в бар «Виндзора» одной большой громкой кодлой, Дин неистово, демонически, серафически надрался.

На чиновников эти люди ничуть не походили. Они были ленивы и заботливы

-Все дело в том, что мы не понимаем своих женщин. И обвиняем их, а виноваты сами, - сказал я.

Он провел треть своей жизни в бильярдной, треть - в тюрьме, а треть - в публичной библиотеке.