Книжная жизнь Лили Сажиной

Мое главное секретное имя – Лилия. Иногда я забываю прошлое, а иногда вспоминаю то, чего еще не было, или было, но не со мной.

Я давняя поклонница Вероники Кунгурцевой, не к тому, что способность оценивать тексты в случае ее книг покидает меня, но чтобы пояснить, любящий взгляд видит достоинства, которые не бросаются в глаза, подмечает и встраивает в общую картину скрытые детали, и, да, я пристрастна. Сборник "Книжная жизнь Лили Сажиной" ожидается осенью, с разрешения автора рассказываю о нем уже теперь.

Три повести, составляющие книгу, сильно различаются стилистически, оперируют разными изобразительными средствами, предположительно ориентированы на разную целевую аудиторию Хотя с последним, скорее нет. Вся, на поверхностный взгляд, прихотливо соединенная тройка составляет цельный ансамбль, а предполагаемый читатель - интеллигентная женщина 40+, рожденная в Союзе, пережившая его крушение, нашедшая себя в нынешней жизни. И нет, я не думаю, что этим намерено сужаю будущую аудиторию, самая благодарная и вдумчивая часть читающей публики из этого сегмента.

"Книжная жизнь Лили Сажиной" В памятном диалоге Коровьева с Бегемотом о Доме Грибоедова и талантах вызревающих ананасами в оранжерее, как в каждой шутке, лишь доля шутки. На самом деле, нахождение в среде себе подобных способствует раскрытию творческих способностей, а плотность агломерата прямо пропорциональна результативности. Примеров много, от Платоновской академии, до вагантов, Могучей кучки, импрессионистов — да Серебряного века, в конце концов. Удивительно, что не меньшую степень продуктивности в творческом человеке порождает изоляция. Пушкин и Болдинская осень красноречивый пример. И что там писал Ленин своими молочными чернилами из хлебной чернильницы?

Новая повесть Вероники Кунгурцевой писана в дни карантина по коронавирусу . Заглавие «Книжная жизнь» сначала кажется не вполне оправданным. Читатель ждет уж рифмы «розы», а зная, как мастерски Кунгурцева вплетает приключения героев в мифологические сюжеты и даже совсем уж мрачную хтонь, на которую любой-каждый не только не замахнется, а и приблизиться остережется.

Зная это, ждала литературной сказки с множественными аллюзиями. Но нет, новая повесть совершенный реализм, больше того, автобиография, в которой фантастическое присутствует не в большем объеме, чем в «Кондуите и Швамбрании» Кассиля или в крапивинской «Тени Каравеллы». Ну, то есть, книжная составляющая истории девочки Лили вскоре проясняется. Дело не только в эпиграфах, предваряющих главы и взятых из любимых романов нашего детства. Важнее глубина проникновения книжных реалий в жизнь обычной советской девочки начала семидесятых. Тот фейерверк, отсветами которого расцвечивается скучный провинциальный быт.

Роскошное многообразие сюжетов радужной пленкой накладывается на обыденность, поднимая ее до уровня метагалактических приключений. И так, поняв для себя все про эту книгу, продолжаешь читать, одни реалии безусловно опознавая, другие относя к жизни старших братьев и сестер — у нас уже чуть по-другому было. До финала. Который бьет под вздох, оставляя хватать ртом воздух. А у «Книжной жизни» появляется новый горький и страшный смысл: не то, чем приукрашиваем, но то, чем замещаем и вытесняем

"Любовь и смерть в начале 90-х", в большом мире рушится Союз, а у них молодость вовсю цветет, и все ужасные, прекрасные, катастрофические, все масштабные вещи воспринимаются группой студентов из общаги если не повседневностью, то так - не слишком значимым дополнением (через час у нас революция, а сейчас ДИСКОТЕКА!)

Молодость приспособляема, а советская, большей частью не обремененная излишествами, неприхотлива и лишена современных статусных заморочек: кто в аудиторию в дольче входит, а кто в черкизоне, кто на занятия на метро, а кто на бэхе. Нашлось бы на еду и, чивоуштам, выпивку, с остальным как-нибудь справимся. Потому что у них любовь. Девушка Ида и юноша Артур, хотя он, вообще, постарше. И он не похож ни на кого из тех, с кем прежде сталкивала ее жизнь, он ее принц. А она?

Случаются у милых умненьких девочек, но не записных красавиц, такие периоды дьявольской соблазнительности, когда все, буквально все мужики ходят за ними хвостом,а предложения руки и сердца сыплются как из рога изобилия (что говорить о предложениях перепихона без обязательств) Потом, когда жизнь входит в привычную колею, вспоминаешь тот промежуток, до краев залитый свистопляской дьявольского соблазна, пьянок, вечеринок, сумасбродств - как не с тобой было. Но было с тобой.

Самые яркие, горькие, безнадежные любови случаются на том отчаянном сверкании. А продолжаются в обычной жизни, где и сама ты уже не так светишь, и свита, которой предпочла его, единственного, куда-то испарилась, и любимый твой подустал. Горькая, больно-откровенная повесть о том, что любовь бывает долгою, а жизнь еще длинней (для большинства из нас).

"Рули, Ева, рули" этнокиберпанк от Кунгурцевой, с которым она хороша, как никто в современной русской литературе, хотя эта история не в русле моих любимых сказов о Ване Житном. Очень отдаленное будущее, очень измененная, относительно современной, жизнь. И люди уже не вполне люди. Я прочла этот рассказ зимой в журнальном варианте, увидела в нем тогда много агрессивного феминизма, теперь вижу скорее новый матриархат. В любом случае, это красиво и необычно, и Кунгурцева как мало кто другой умеет гадать по внутренностям слов, У нее это получается с особым шиком и естественностью. Высокая емкость фольклорной составляющей в сочетании с гранжевой, нарочито неряшливой стилистикой и потрясающим, немыслимым, редчайшим чувством языка.

Судите сами, она берет одно слово Глостер, которым в странном постглобалистском мире рассказа обозначен приют одиноких душ, длящих бессознательное беспамятное существование. С какого перепуга, - думаешь, - Глостер? Разве что отсылка к Ричарду Глостеру из "Челтенхема" Ляха? Ассоциативные ряды, меж тем, плодятся и множатся в независимом режиме: территория потеряшек; они lost и это место, сглотнуло их, не подавившись; дружелюбный террариум, который стер самую память о сути, сделал объемное плоским.

И так со всем тут со всем. Желающих поиграть с именами здешней Яги, носительницы серебряного головного ободка с рубином, ждут дополнительные открытия. Жаль, рассказ короток, я у Кунгурцевой больше крупную прозу люблю. Но это совершенно в русле ее феминистического мифпанка.

«Душа» знала ответы на все в мире вопросы, но иногда умалчивала, или давала сегодняшние ответы, которые зачастую отличались от вчерашних.

Веронику Кунгурцеву называют звездой жанра городского фэнтези. Пусть так. Хотя как по мне, она скорее пишет мифпанк. Высокая емкость фольклорной составляющей в сочетании с гранжевой, нарочито неряшливой стилистикой и потрясающим, немыслимым, редчайшим чувством языка.

Судите сами, она берет одно слово Глостер, которым в странном постглобалистском мире рассказа обозначен приют одиноких душ, длящих бессознательное беспамятное существование. С какого перепуга, - думаешь, - Глостер? Разве что отсылка к Ричарду Глостеру из "Челтенхема" Ляха? Ассоциативные ряды, меж тем, плодятся и множатся в независимом режиме: территория потеряшек; они lost и это место, сглотнуло их, не подавившись; дружелюбный террариум, который стер самую память о сути, сделал объемное плоским.

И так со всем тут со всем. Желающих поиграть с именами здешней Яги, носительницы серебряного головного ободка с рубином, ждут дополнительные открытия. Жаль, рассказ короток, я у Кунгурцевой больше крупную прозу люблю. Но это совершенно в русле ее феминистического мифпанка.