A Tale of Two Cities

Now, from the days when it was always summer in Eden, to these days when it is mostly winter in fallen latitudes, the world of a man has invariably gone one way - Charles Darnay's way - the way of the love of a woman.

Death is Nature's remedy for all things.

Таким образом и случилось, что по части неудобства Тельсонов банк достиг образцовой степени совершенства.

Некоторые из этих светочей так далеки от нас, что ученые говорят, будто их лучи еще не достигли до нашей планеты и не ведают о существовании в необъятном пространстве этого маленького мирка, на котором кто-то страдает и что-то делается.

Вздыбленные в ярости руки, голоса, взывающие к мщению, лица, закаленные в горниле адских мук и ожесточившиеся до того, что уже ничто не может их смягчить, - страшная, безжалостная стихия

предупредительно всадил ему пулю в лоб и ускакал

В таком распрекрасном мире все может быть, не только это, а еще и многое другое, и не только может, а то и бывает, черт возьми!

Не уразумев, что именно так тяжело, мистер Лорри покачал головой, прибегнув к этому спасительному движению существенной части своего тела, как к своего рода волшебному покрывалу, которое выручает во всех случаях жизни.

Ненависть к высшим - это невольная дань преклонения низших. 

Но, по правде сказать, смертная казнь в те времена была излюбленным средством и к нему прибегали в любой области — будь то ремесло или торговля...

Смерть — это лекарство, коим Природа излечивает все...

чужие заботы, так же как и платье с чужого плеча, носятся небрежнее и легче скатываются с плеч, чем свои собственные

..и трое пассажиров, прикорнувших бок о бок в наглухо закрытом кузове старого разбитого дилижанса, — каждый из них представлял собой полнейшую тайну для другого, и все они были до такой степени недоступны друг другу, как если бы каждый ехал в своей собственной карете шестериком — и даже шестидесятериком — и все земли графства отделяли бы его от других.

«... любой предмет мог служить оружием, но все они были вооружены местью и голодом».

«Неисправимый клеветник, упорствующий в своём преступлении, заслуживает того, чтобы убрать его подальше от честных людей и вздёрнуть на виселицу».

«Вино мосье Дефаржа не искрилось буйной вакхической радостью, оно жгло каким-то скрытым огнём, тлеющим в его осадке».

«Так вот, я вам скажу, почему я пью. Я человек отпетый, законченный неудачник, человек, который сам на себя хомут надел. И на всём свете никому до меня дела нет и мне ни до кого дела нет».

«— Вас давно похоронили?
— Почти восемнадцать лет тому назад.
— Я думаю, вам хочется жить?
— Не знаю, не могу сказать».