Цитаты из книги A Woman's Story

Самое достоверное, что я хочу описать, находится, вероятно, на стыке семьи и общества, мифа и истории. Мой замысел имеет литературный характер, поскольку его цель - выяснить правду о моей матери, а добраться до неё можно только через слова. (Ни фотографии, ни мои собственные воспоминания, ни рассказы родственником не способны дать мне это правды.) Но в определённом смысле я хочу остаться на ступень ниже литературы.

иллюзорное присутствие мамы ощущается сильнее, чем её реальное отсутствие

Думаю, я пишу о маме, потому что настал мой черед произвести ее на свет.

Она не могла присесть или почитать книжку без какого-нибудь оправдания вроде: «Ну теперь-то я заслужила передохнуть».

Книги - единственное, с чем она обращалась бережно; она прикасалась к ним только чистыми руками.

Я больше никогда не услышу ее голос. Именно он, ее слова, рук, жесты, манера ходить и смеяться соединяли женщину, которой я стала, с ребенком, которым я была. Я утратила последнюю связь с миром, откуда я родом.

Я стараюсь не воспринимать насилие, приступы нежности и упреки моей матери исключительно как ее личные черты, а рассматривать их в контексте ее жизни и социального положения. Кажется, когда я пишу так, у меня лучше получается приблизиться к правде: я выхожу из мрака и неопределенности личных воспоминаний в поисках более объективного подхода. И всё же что-то во мне сопротивляется, желая сохранить маму в одних лишь эмоциях – любви, слезах – и не искать им никакого рационального объяснения.

Она боялась, что ее не будут любить просто так, и потому пыталась заслужить любовь делами.

(Тогда я [записала] это просто для себя, чтобы легче было вынести. Теперь я пишу те же самые слова, но уже чтобы донести, объяснить.)

Все девять месяцев, пока я писала эту книгу, мама снилась мне почти каждую ночь. Однажды я лежала посреди реки, между двумя потоками. Из моего живота, из моей вульвы, снова гладкой, как у маленькой девочки, выплывали мягкие волоконца растений. И вульва была не только моя, но и моей матери.

Недавно я прочла в газете: «Отчаяние – это роскошь». Возможно, книга, которую я пишу после маминой смерти — имея для этого и время, и возможность, — тоже роскошь.

Я снова вижу её такой, какой она, должно быть, представлялась мне в раннем детстве, – большая белая тень, парящая надо мной.

И дыра в груди от мысли: «Это первая весна, которую она не увидит». Теперь понятна сила расхожих фраз, клише.

Нежность, почти смущение - так всегда между теми, кто больше не живет вместе.

Больше всего она хотела дать мне то, чего не было у нее самой.