Сад

За окном был сад.Это всё, что у нее теперь оставалось.Чудом уцелевший ребенок.И сад.

Грязь и уродство наводили на Надежду Александровну ужас.Теперь, в сорок четыре года, грязью – желтой, омерзительной,липкой – стала она сама.На исходе девятнадцатого века в большом свете не принято было рожать без конца.

Мать хотела добавить что-то еще, но сморщилась, словно сама понимала весь ужас и неприличие сказанного, – в ее-то возрасте,немыслимо, просто немыслимо, в свете никогда этого не поймут! – и ее вдруг вырвало какой-то омерзительной пеной и слизью.Прямо на драгоценную кашмирскую шаль. Прямо на шаль.

Брак вышел легкий, бездетный, беззаботный. Супруг обожал Лизу, баловал сверх всякой меры, и единственное, о чем она сожалела, была так и не полученная шаль, которую Лиза, нарушив все мыслимые приличия, попросила сама. Мать отказала. Просто сказала –нет.Теперь время наконец пришло.

Сама дура удивительная! За посланника вышла, по Европам таскается, а горничную по щекам лупит.Дура и есть! Выдрать бы за косы – как в детстве.

Он повернул дверную ручку, дернул –напрасно, напрасное, никому не нужное, очень живое унижение.Впервые за двадцать пять лет. Могла хотя бы объясниться, сослаться на головную боль, придумать что-нибудь. Не сослалась, не придумала, не объяснилась. Несправедливо.

Владимир Анатольевич встал, крепко потер затекшую шею и отправился к себе,перешагивая через тарелки, объедки, опрокинутый горшок с дочиста выеденной простоквашей, через сливовые косточки и милые женские вещицы, назначения которых он даже не рисковал предположить, –какие-то шелковые тесемки, продернутые сквозь беззащитно прорезанный батист, мережки, волны смятого шелка и полотна, нежная невиданная сбруя, которую он вчера срывал с жены впопыхах, не то беря в плен, не то сдаваясь...

Он все еще улыбался глазами, все еще смотрел ласково и весело, как всегда, а виски уже седые, боже мой, и подусники, роскошные, пышные,пахнущие так привычно – грасской вербеной и лондонским табаком,тоже насквозь прохватило морозцем, и у нее самой под фальшивыми буклями – подлинная белизна, подступающий со всех сторон холод,одиночество, одиночество, двадцать пять лет вместе, а смотрит все также – и все время не так, не так, оказывается, совсем не так.

Теперь, в этом сочном, через край выпирающем, почти непристойном саду она внезапно осознала, что двадцать пять лет прожила с мужем просто бок о бок, словно они и вправду не люди были, а выхоленные домашние собачонки, так давно привыкшие к общей миске и лежанке, что между ними стерлись все жизненно важные, звериные различия. Одному бежать, другому догонять,визжать, сражаясь, кусаться, настаивать на своем, уступать, наконец,но только после долгого жаркого бега, только после боя.