Цитаты из книги Эйфория

Бэнксон рассказал нам, что он узнал про стародавние войны киона, как в конце битвы воин-победитель вставал в своем каноэ во весь рост, поднимал голову врага и произносил: “Я буду танцевать свой прекрасный танец на своей прекрасной церемонии. Назовите его имя”, и побежденные на берегу называли имя своего погибшего и кричали вслед отплывающим победителям: “Идите. Ступайте на свои прекрасные церемонии, танцуйте свои прекрасные танцы”. Б сказал, что он однажды попытался объяснить Текету, что такое война и 18 миллионов погибших, но тот не мог уразуметь даже цифры, не говоря уже о том, что в одной стычке может погибнуть так много народу. Б сказал, что тело его брата в Бельгии так и не смогли собрать целиком. Сказал, что, безусловно, гораздо более цивилизованно раз в несколько месяцев убивать одного человека, демонстрировать всем его голову, называть его имя и возвращаться домой праздновать, чем безжалостно истреблять миллионы безымянных.

Фен ворчит, что вот, мол, Бэнксон избегал нас все эти недели, а потом заявился больным, не хотел якобы мешать нам, а теперь валяется с лихорадкой в нашей постели. Но в его ворчании я вижу тревогу. Резкие слова, сердитые взгляды – это сочувствие, не гнев. Болезнь его пугает. В конце концов, он потерял мать из-за болезни. Сейчас, с этой точки зрения, я вижу, что всякий раз, когда Фен грозно нависал над кроватью, браня меня, донимая требованиями встать и заняться делами, это была не ярость, а страх. Он не считает меня слабой. Просто боится, что я могу умереть.

Сначала она не смела надеяться, но появлялись все новые и новые факты: инверсия табу, дружеские отношения золовки с невесткой, акцент на сексуальном удовлетворении женщины. Вчера Чанта растолковывал ей, что не может навестить своего заболевшего племянника из отдаленной деревни, потому что тогда вульва его жены затоскует и пойдет на сторону. Они свободно пользовались словом “вульва”. Когда Нелл спросила, может ли пожилая вдова вновь выйти замуж, несколько человек в один голос воскликнули: “У нее разве нет вульвы?” Девушки сами решали, за кого и когда они выйдут замуж.

В “Детях киракира” она описала для западной публики методы воспитания детей одной из народностей Соломоновых островов. В заключительной главе она рискнула вскользь сравнить американцев и киракира. Рукопись она предложила не университетскому издательству, а “Уильяму Морроу”, где ее сразу приняли. Мистер Морроу посоветовал ей несколько расширить сравнения, распространив их на пару финальных глав, что она и сделала с радостью, поскольку именно это ее интересовало больше всего, но такого рода мнение никогда прежде не высказывалось в этнографических исследованиях. Американцы, как выяснилось с момента публикации книги, не допускали мысли, что может существовать иной подход к воспитанию. Они были потрясены тем, что дети киракира в три года самостоятельно гребут в своих собственных каноэ, все еще сосут материнскую грудь в пять и, да, в тринадцать уединяются в лесу или на берегу с любовниками любого пола. Ее исследования оказались немножко слишком натуралистичны для среднего читателя, а ее теория, что взросление вовсе не должно быть полно страданий и бунтарского духа, потонула в возмущенных воплях.