Солнечное вещество

Помолчав еще минуту, Яков Семёнович заговорил. Он сказал, что приговор “десять лет дальних лагерей без права переписки с конфискацией имущества” обозначает расстрел. Что прокуроры не любят слишком часто употреблять слово “расстрелян” и предпочитают в разговоре с матерями и женами объявлять нечто менее вразумительное – “дальние лагеря”, – но зато более обнадеживающее – “десять лет”, всего десять лет, а не вечность! – чтоб избежать обморока, криков и слез. Что за женами тех, кто получил пять или восемь лет, не приходят, их лишают работы, но не выселяют и не ссылают, а вот жен расстрелянных раньше отправляли в лагеря и в ссылку непременно, если только вовремя они не бежали. (Он говорил об эпохе Ежова, длившейся с конца 36-го по конец 38-го.) Потому за мной и приходили в феврале 38-го, что Матвей Петрович получил высшую меру. Что, если бы Матвей Петрович был жив, Голяков отдал бы распоряжение о пересмотре дела – с 39-го года такая практика существует, в особенности если за кого-нибудь хлопочут именитые люди. Пересмотрели же дела Любарской, Ландау и еще некоторых! Пересматривать же дела убитых? ни в коем случае. “Иначе выйдет, что человека расстреляли зря, – сказал Киселёв, – а у нас, случается, по ошибке арестовывают – ошибки возможны, – но расстреливать по ошибке? никогда”.

Сохранилось около четырехсот “сталинских расстрельных списков” 1937–1938 годов, в которых более сорока тысяч имен. В одном из этих списков – имя Матвея Бронштейна. Списки не содержат никаких иных сведений о “лицах, подлежащих суду Военной коллегии Верховного суда Союза ССР”, кроме фамилии, имени и отчества обреченного. На обложке каждого списка – подписи Сталина и его ближайших подручных (в данном случае – Ворошилова, Молотова, Кагановича). Попавшие в список уже расписаны по “категориям наказания”: 1-я – расстрел, 2-я – десять лет заключения, 3-я – пять – восемь лет заключения.
3 февраля 1938 года, за один день, Сталин подписал двадцать пять таких списков. Он понятия не имел, кто эти люди, ожидавшие своей участи в тюрьмах по всей стране – от Москвы до самых до окраин. И своей визой “И. Ст.” отправил в тот день на смерть 1728 человек и 77 – на десять лет в ГУЛАГ. 3-я категория не понадобилась.
Что думал при этом Вождь, неизвестно, но нетрудно догадаться, как, зная о его визе, “судила” обреченных Военная коллегия Верховного суда.

Наука – дело коллективное. Без сотрудничества ученых разных времен и народов современная наука попросту невозможна. Необходимость такого сотрудничества, однако, неочевидна для тех, кто, сам наукой не занимаясь, берется о ней судить. Такие люди, получив власть, много чего могут натворить, прикрываясь словами о любви к родине. В фашистской Германии доказывали превосходство “истинно германской” науки и очищали ее от “чужеродных влияний”. В истории нашей страны также был период, когда требовалось любой ценой в различных областях науки и техники находить российских первооткрывателей всего – от велосипеда до закона сохранения энергии.
В 1937 году такого начальника назначили руководить издательством, в котором книгу Матвея Бронштейна подготовили к выходу. И новому начальнику книга решительно не понравилась. Ведь если верить автору, российский изобретатель Александр Попов работал не в гордом одиночестве, а опираясь на достижения физиков других стран. И уж совсем немыслимо, чтобы два человека в разных странах, практически одновременно и независимо друг от друга, сделали одно и то же открытие! Ясное дело – один украл у другого. И столь же ясно, кто у кого.
Начальник незамедлительно вызвал к себе автора и потребовал “исправить” книгу. Бронштейн вначале попытался объяснить, что подобные совпадения в науке случаются, поскольку все физики изучают одну и ту же природу и читают одни и те же статьи. Если Жансен и Локьер порознь открыли желтую гелиевую линию, почему же Попов и Маркони не могли порознь изобрести радиосвязь?!
Однако никакие доводы начальника совершенно не интересовали. Ему надобно было одно: в книге следует написать, что радио изобрел российский ученый, в одиночку. Если даже и нет доказательств, настоящий советский патриот любой ценой должен отстаивать первенство отечественного изобретателя. Так и сказал.
Лишь тогда Матвей Бронштейн понял, что дело совсем не в том, знает ли этот начальник, как развивается наука, – ведь он требовал солгать во имя “любви к родине”. Бронштейн встал и заявил, что это патриотизм фашистский и что участвовать в изготовлении фальшивок он не намерен. И ушел.
Книгу уничтожили, превратив тираж в груду бумажных полосок. А через несколько месяцев уничтожили и самого тридцатилетнего автора. Его арестовали в августе 1937 года и казнили в феврале 1938-го, в ленинградской тюрьме. В те годы миллионы граждан нашей страны стали жертвами безумного террора.

“Дело оперативной разработки”, то есть доносы на Матвея Петровича, поступившие в НКВД еще до его ареста, мне не показали. Зато имена и фамилии “полулюдей”, истязавших Бронштейна, к этому времени были мне уже известны благодаря историку-архивисту Д. Г. Юрасову. Это – Н. И. Готлиб, Н. Н. Лупандин и Г. Г. Карпов. Н. Н. Лупандин, палач с четырехклассным образованием, по-видимому, специалист по истреблению ленинградской интеллигенции, сыграл зловещую роль, в частности, в делах Бориса Корнилова, Бенедикта Лившица, Н. Заболоцкого. Дальнейшая судьба следователей примечательна: Н. И. Готлиб в 1939 году расстрелян, Н. Н. Лупандин впоследствии – пенсионер союзного значения. (Точь-в-точь как и бывший руководитель советского государства Никита Сергеевич Хрущёв!) Г. Г. Карпов стал – тут перо мое слегка запинается! – председателем Совета по делам Русской православной церкви при Совете министров СССР… Фамилию того профессионала, который привел приговор, вынесенный Бронштейну, в исполнение, – мне разглядеть не разрешили.

Справка, выданная мне 15 мая 57 года военной прокуратурой, составлена была так, что, в сущности, ровно ничего не открывала. Как мне известно теперь, после ознакомления с “делом Бронштейна Матвея Петровича № П-22962” – приговорен он был к расстрелу 18 февраля 38 года в Ленинграде Выездной сессией Военной коллегии Верховного суда под председательством Ивана Осиповича Матулевича (Матулевич – первый заместитель главы Военной коллегии СССР Ульриха В. В.). Приговор приведен в исполнение через пятнадцать минут в подвале Большого Дома. Никакой отдельной могилы у Матвея Петровича, разумеется, нет, но, как известно теперь, в те месяцы ежовщины, о которых речь, тысячи трупов расстрелянных палачи свозили на пустырь неподалеку от Левашова.

В кабинете, когда настала моя очередь, еще колебалась в графине вода. Майор предложил мне сесть, вручил справку, я тут же прочитала ее и тут же заплакала. Майор, мужественно преодолевая собственную скорбь, выразил мне свое соболезнование, налил из графина воды и протянул мне стакан. Я пила, продолжая плакать. Приговор отменен “за отсутствием состава преступления”. Разве я и раньше не знала, что Митя не совершал никаких преступлений, что, напротив, останься он жив, он сделался бы одной из слав нашего отечества, что они застрелили человека могучих духовных сил, замечательного ума и таланта? И зареветь перед этим учтивым майором, винтиком палаческого механизма (“Жандармы – цвет учтивости”, – писал когда-то Герцен), выражающим свое соболезнование женам посмертно реабилитированных еженедельно каждый вторник и каждый четверг, с двенадцати до четырех! Позор. И я еще смела недавно осуждать женщин, которые плакали в Союзе писателей, слушая письмо Хрущёва! Все-таки плакали они не перед прокурором.

Я сказала, что пересматривать каждое дело в отдельности представляется мне идиотской затеей. Ведь никаких индивидуальных, частных дел в 37–38 годах не было или почти не было, тогда истреблялись целые слои, целые круги населения: по национальному, по номенклатурному, по анкетному признаку – то директора всех заводов, то первые и вторые секретари обкомов и райкомов, то пригородные финны, то лица польского происхождения, то все, кто дрался в Испании, то чистильщики сапог, то глухонемые, то все, у кого за границей родственники или кто сам побывал за границей. Ну, конечно, в стройную программу врывался некоторый хаос – та же бездна поглощала и тех, кто не угодил местному начальству или своему соседу по коммунальной квартире. Время для сведения личных счетов было удобнейшее. Арестованным, всем без разбора, фабрика, изготовлявшая “врагов народа”, предъявляла вымышленные и притом одинаковые обвинения: диверсия, шпионаж, террор, вредительство, антисоветская пропаганда. Какой же смысл теперь пересматривать каждое дело в отдельности? В лагеря надо срочно послать спасательные экспедиции: врачей, лекарства, еду, теплую одежду – и поездами, самолетами, пароходами вывезти оттуда тех, кто еще жив. И общим манифестом реабилитировать всех зараз, живых и мертвых, или, точнее, разоблачить самое заведение, фабрикующее “врагов народа”. Если станут ясны масштабы и методы фабричного производства, то и изучать каждое дело в отдельности не будет нужды. А то все всерьез: номера дел! Поиски папок! Чушь.
Анна Андреевна слушала мою сбивчивую и длинную речь терпеливо и спокойно, даже не указывая, как обычно, глазами на потолок. Потом заговорила сама с нарочитым бесстрастием.
– Ваши рассуждения справедливы, – сказала она, – но лишены трезвости. Вам угодно воображать, что остальные люди не менее вас рады возвращениям и реабилитациям и ждут не дождутся, когда воротятся все. Вы ошибаетесь. Сообразить легко, что если пострадавших миллионы, то и тех, кто повинен в их гибели, тоже не меньше. Теперь они дрожат за свои имена, должности, квартиры, дачи. Весь расчет был: оттуда возврата нет. А вы говорите: самолеты, поезда! Что вы! Оказаться лицом к лицу с содеянным?! Никогда в жизни.
Она умолкла. Она смотрела на меня снисходительно и даже не без насмешливости. Как на маленькую.