Гоблин-император

Майя решил не спорить и не обрывать его, а просто дать выговориться, так как суть жалобы, признавал это сам граф или нет, состояла в том, что Кирис Драхар бесцеремонно помер прежде, чем успела состояться его свадьба.

Ничто не может сделать утрату легче, — сказал Кала, — но молчание может усугубить горе.

“Nothing can make death easier,” Cala said, “but silence can make it harder.”
“Speaking helps not,” Maia said.

Нелегко найти себе занятие, когда тебя учили только воспитывать детей, а детей у тебя нет.

Он испугался, что задал глупый вопрос, но потом подумал, что задавать глупые вопросы – это, кажется, и есть работа императора.

What Maia remembered most clearly, later, was his grandfather’s voice raised above the tumult, apostrophizing his soldiers as a bunch of moon-witted ninnies.

— Вы считаете, что это было бы несправедливо, ваша светлость?
— Мы считаем, что это жестоко, – поправил его Майя. – А жестокость всегда несправедлива. Вы закончили, мер Ксовар?

Мы не можем даже представить себе лучшего секретаря, и нам ни разу не приходило в голову сомневаться в вашей преданности. Мы не сомневаемся в ней и сегодня. – Он горько усмехнулся. – Если бы вы участвовали в заговоре лорда Чавара, он вряд ли бы так позорно провалился.

Майя не запомнил ни одного имени, поскольку его память была уже перегружена информацией, словно баржа, идущая ко дну. Все они казались ему одинаковыми – высокие молодые эльфы с узкими лицами и очень светлыми глазами: голубыми, зелеными, серыми. У них были прекрасные, но до странности пустые лица – лица юношей, которые никогда не испытывали ни одиночества, ни страха, ни горя.

Он стал императором. Политические группировки, промышленное производство, компромиссы и война с северными варварами – ответственность за все это теперь лежала на нем. Он понимал, что если сделает неверный выбор, могут пострадать и даже погибнуть тысячи подданных. И все потому, что их император, молодой и неопытный, не в состоянии выполнять свои обязанности.

Впервые в жизни он понял, почему Сетерис столько пил. Если спиртное помогало прогнать невыносимые мысли, забыть страшные слова, оно того стоило.

«Допустим, я обладаю властью, – размышлял он по пути, – но на самом деле я узник, я закован в цепи, тяжести которых Сетерис себе даже не представляет. В свое время я мечтал о побеге из Эдономи. От императорской короны сбежать невозможно – только на тот свет».

Ему пришлось подняться, чтобы освободить остальных от ограничений, налагаемых этикетом. Эльфы начали собираться в небольшие группы, продолжив прерванные разговоры, а Майя по-прежнему топтался у своего кресла. Теперь истории об императорах, которые переодевались в обычную одежду, чтобы побродить по городу среди простых смертных, стали ему гораздо ближе и понятнее, чем в убогой спальне Эдономи.

– Да, конечно, – пробормотал Майя, чувствуя себя угодившим в волшебную сказку. Однако сказочное превращение не делало его счастливым. Но он уже успел привыкнуть к этому чувству с момента прибытия к Унтэйлейанскому Двору.

Но лица присутствующих сливались в безликую массу, и первые полчаса царствования Эдрехасивар VII потратил на то, чтобы постараться не упасть в обморок.

Но он знал, что если всю оставшуюся жизнь потратит на возведение мостов, это будет неплохая жизнь.

"Serenity," Cala said, "you do not have to do this. No one requires it of you."
"I do," Maia said tiredly, and Cala retreated again.

But he did not forget, and told himself he would never forget, that it was possible for people to be kind without ulterior motive, that sometimes bargaining was not necessary.
Sometimes, said that cold Setheris-like voice in his head. But not often.

His mother had taught him a prayer that could be used as a mantra: Cstheio Caireizhasan, hear me. Cstheio Caireizhasan, see me. Cstheio Caireizhasan, know me. One did not ask for more than awareness from the Lady of the Stars; hers was the gift of clear sight, not of mercy or protection.