The Handmaid's Tale

Но еще я голодна. Чудовищно, однако же правда. От смерти я становлюсь голодна.

Возбуждение и оргазм более не считаются обязательными; они будут просто симптомом несерьезности, как фривольные подвязки или мушки: они — излишний повод отвлечься для легкомысленных. Устарели. Странно, что когда-то женщины столько времени и сил тратили на чтение о таких вещах, думали о них, переживали, писали. Все это столь очевидно развлекательно.

Я вспоминаю, что посоветовала дочери королева Виктория. Закрой глаза и думай об Англии. Однако здесь не Англия. Поспешил бы он, что ли.

Стучит в дверь, лишь затем входит. За это она мне нравится. Это значит, она думает, будто у меня еще остались крохи личной, как это прежде называлось, жизни.

Кремы объявлены тщетой. Мы — контейнеры, важны только наши внутренности. Наружность может задубеть и сморщиться, как ореховая скорлупка, — им наплевать. Это указ Жен — отсутствие крема для рук. Они не хотят, чтобы мы были привлекательны. Им и без того тяжко.

оба мы — люди-функции

Нам обоим было паршиво. Откуда нам было знать, что мы счастливы.

Его лицо уже расплывается — может, потому что всегда было разным: у лица различны выраженья, у одежды выражений нет.

Notite te bastardes carborundorum
--------------------------------------------
Не дай ублюдкам себя доконать.

Они любят такие штришки: народные промыслы, архаика, сделано женщинами в свободное время из ошмётков, которые больше не к чему приспособить. Возврат к традиционным ценностям. Мотовство до нужды доведёт. Я не вымотана. Отчего я в нужде?

Меня довезли аж до Салема, потом в Мэн в грузовике с курами. Я от вони чуть не блеванула; ты вообще представляешь, каково это, когда на тебя срет целый грузовик кур, и притом их всех до одной укачало?

Это наши руки должны быть полны будущим; кое-что, может, и удержишь, но не разглядишь.

Черный рынок остается всегда, и всегда остается то, что можно обменять.

Мне снится, что я проснулась.

Как просо в ком угодно выдумать гуманность.

Хотеть – это слабость. И слабость эта, какова бы ни была, соблазняет меня. Как трещинка в стене, прежде непроницаемой. Если глазом прижаться к ней, к этой его слабости, быть может, я различу ясно, куда двигаться.