Діти їхні

Месьє Вільміно знав, як функціонують ці діти, яких цілий рік тримають у чотирьох стінах і віддають на поталу гормонам, ведучи до отримання непотрібних атестатів, що відкривають шлях до більш або менш престижної освіти. Будь-яке навчання виконувало також функцію прокатного стану, звідки виходили сформованими, а чи деформованими, тобто готовими до вживання.

Всякий раз, когда он отваживался признаться перед коллегами, что больше не может, находился кто-то, кто начинал говорить, что дети — это самое лучшее, что есть в жизни. Так что на работе, как и везде, рулили прописные истины, которые только приукрашивали действительность, чтобы люди, добровольно отравляясь счастьем, не подохли от того, что происходит на самом деле.

Впрочем, им было и чем гордиться, в частности тем, что они не бездельники, не халтурщики, не педики, не безработные. А Мартине мог еще и алфавит рассказать, рыгая при этом.

Благодаря этой простенькой мелодии жизнь вдруг предстала перед ними тем, чем она была, — черновиком, чередой фальстартов. Грустная песня нашептывала им в ухо тайну несложившихся жизней, укороченных разводами и траурами, исковерканных работой, обгрызенных со всех сторон.

При одном только взгляде на кузину с детьми Антони становилось не по себе. Ох уж эти женщины, которые из поколения в поколение заканчивают полными развалинами, превращаясь в какую-то прислугу, и только и знают, что обеспечивать будущность своим отпрыскам, обреченным на те же радости и те же горести, — его реально трясло от всего этого.

С началом безработицы лето тоже стало другим — виноватым, медленным, занудным, нервозным.

Всю свою жизнь отец Антони вел себя как тупой хам и алкаш. Отчего результат не выглядел менее ошеломляющим. Он оказался вне общества, окончательно и бесповоротно.

Если вы побывали за решеткой, у общества есть все необходимое, чтобы навсегда вывести вас из игры. Юристы и ваш банк сделают это в два счета. Шестизначный долг — и вот вам ничего не остается, как сидеть в пивнушке и дожидаться конца, опрокидывая стаканчик за стаканчиком с такими же мудаками, как вы.

Все дети эмигрантов выросли в страхе перед отцами, эти люди не любили шутить. Но то, что они говорили, нельзя было по-настоящему принимать в расчет. Реальные правила жизни во Франции большей частью были им непонятны. Они плохо знали язык. Они проповедовали давно отжившие истины. Поэтому сыновья разрывались между заслуженным уважением к своим отцам и вполне понятным презрением.

Вот бедняга, только посмотри на него. Вкалывал всю жизнь как вол, и вот результат. Почти полный инвалид, нищенская пенсия. Плюс дети гадят ему как только могут.

И Стеф вдруг поняла, что никакой судьбы не существует. Что на самом деле свое будущее надо строить, как складывают детский конструктор, кирпичик за кирпичиком, выбирая правильные пути.

Он смотрел на церковные витражи, скульптуры, на эти картины мук и славы и ничего не понимал. Для него, как и для многих других, этот язык утратил смысл.

Теперь все разговоры — о межличностных отношениях, о качестве обслуживания, о стратегии коммуникации, об удовлетворении запросов клиента. Все измельчало, стало разрозненным, мутным, ублюдочным.

Повсюду на смену прежнему совместному вкалыванию пришли новые мелкие работенки, невыгодные, плохо оплачиваемые халтуры — сплошные поклоны и приседания.

Теперь люди умирают понемногу, так сказать, «на медленном огне», от унижения, от мелких ущемлений их прав, от мелочной слежки, которой подвергаются в течение всего дня.

Время от времени, стоя перед зеркалом в ванной комнате, он стискивал обеими руками живот. Все ему было противно, все злило: дороговизна жизни, Антони, делавший глупость за глупостью, эта сучка жена и много-много чего другого. Но больше всего его мучали мысли о собственной загубленной молодости, которая прошла в сточной канаве.

Ванесса же считала родителей ничтожествами, какими-то холуями, вечно смертельно усталыми, желчными, грубыми, душными. Ванессе хотелось сбежать из этого мира. Во что бы то ни стало.

Элен вдруг остро осознала, как некрасив ее сын. Уже несколько месяцев наблюдала она в нем эти пубертатные изменения, и все это время в ней копилось отвращение, скрывалось внутри, как какая-то постыдная тайна. Он казался глупым, постоянно дулся. Больной глаз, который раньше делал его мордашку трогательной, теперь выглядел уродством. И потом, временами в его повадках, интонациях она узнавала кого-то другого. Его отца.