Рассказ Служанки

Легкомыслие - не то же, что легкость мысли; над ним не надо трудиться.

Если это я рассказываю историю, значит, финал мне подвластен. Значит, будет финал этой истории, а за ним — взаправдашняя жизнь. И я продолжу там, где остановилась.

Хранитель поставил сумку и отдал честь. Я услышала, как его шаги за спиной удаляются по дорожке, щёлкнули ворота, и будто надёжная рука отпустила меня.
На пороге нового дома всегда одиноко.

Надежды нет. Я знаю, где я, кто я, какой сегодня день. Такова проверка, и я в здравом рассудке. Здравый рассудок - ценное имущество. Я коплю его, как прежде копили деньги. Экономлю, чтобы хватило, когда придет время.

Кино о прошлом не равно прошлому.

Лучше никогда не означает «лучше для всех», отвечает он. Кому-то всегда хуже.

Там, где власть дефицитна, даже капля ее - искус.

Ты мог бы даже устроить им Рай. Ты нам за этим и нужен. Ад мы сами себе устроим.

Но кто помнит боль, когда она прошла? Остается лишь тень, не в сознании даже - во плоти. Боль клеймит тебя, но клеймо глубоко - не увидишь. С глаз долой - из сердца вон.

Свобода бывает разная, говорила Тетка Лидия. Свобода для и свобода от. Во времена анархии была свобода для. Теперь вам дарована свобода от. Не стоит ее недооценивать.

«Люди сделают все на свете, только бы не признавать, что их жизни бессмысленны.»

Мы - общество, подыхающее от избытка выбора.

Когда Господь велел плодиться и размножаться, учел ли он этого человека?

...от недостатка се4са никтотне умирает. Умирают от недостатка любви.
гл.18

Думая о прошлом, мы выбираем красоту. Хотим верить, что Красивым было все.

Нас предупреждали, что не надо выглядеть уж очень счастливыми.

В стесненном положении жажда жизни цепляется к удивительным предметам.

Поистине удивительно, к чему способны привыкнуть люди, если чуточку им компенсировать.

Как знает любой историк, прошлое — великая темь, что полнится эхом. Быть может, к нам донесутся оттуда голоса; но речь их пропитана мраком материнской материи, из коей они явились; и как бы мы ни старались, не всегда удается с точностью их расшифровать в прояснившемся свете наших дней.
[профессор Пихото]

<...> Я точно знаю, во что он был одет. Я вижу его одежду отчетливо, как на литографии или в полноцветной рекламе из древнего журнала, а его лицо – нет, не так четко. Его лицо уже расплывается – может, потому, что всегда было разным: у лица различны выражения, у одежды выражений нет.