Кацусика Хокусай

Работал в жанре эротической гравюры «сюнга» — «весенних картинок», так как слово «весна» в японском языке служит эвфемизмом для обозначения сексуальной сферы. Изображали картинки сцены совокупления обычных людей, знати и даже богов, гомо- и гетеросексуальных партнеров. Гравюры были популярны как среди мужчин, так и среди женщин, их могли показывать молодым людям в целях сексуального образования, старики же могли наслаждаться ими, вспоминая о счастливых днях своей молодости. Эротические гравюры пользовались тогда большой популярностью в Японии и не воспринимались обществом как нечто недозволенное и неприличное. Объяснить массовое увлечение эротическими картинками можно было древнейшими традициями Японии, где не существовало такого понятия как «первородный грех». По традиционным японским преданиям весь белый свет произошел от любви двух божеств, почитаемых японцами, — Идзанаги и Идзанами, соединенных космической, в том числе сексуальной, гармонией, которая приравнивалась к естественным потребностям человека в еде, воде и сне. Конец сюнга связан с периодом правления императора Мэйдзи, который был вынужден открыть страну для международной торговли и вместе с тем начать преобразования, направленные на модернизацию и вестернизацию быта и культуры. Отныне сюнга стали считаться непристойными, их производство окончательно оказалось в подполье.

Зигзагообразный мост из восьми дощечек (яцухаси) в провинции Микава, имеющий сложную, ломаную линию, символизирует сложный восьмиступенчатый путь постижения истины человеком. Согласно китайской символике дао, мост
— это путь в рай и бессмертие, это дорога, ведущая из мира людей в мир природы. Параллельно с дао возникла и символика буддизма, где проход по мосту — это переход с одного мира в следующий. Мост из досок, скрепленных друг с другом, означает благородный путь к спасению. По другой версии нечистая сила не может преследовать человека, двигающегося по изогнутой траектории, злые духи передвигаются только по прямой.

Но только в двух гравюрах она становится главным самостоятельным персонажем. И одна из них — это «Красная Фудзи» (официальное название «Южный ветер, ясный день», или «Победный ветер, ясный день», 1831). Почему же «Красная Фудзи»? Дело в том, что в конце лета или в самом начале осени, когда небо чисто и ветер дует с юга, именно в этот короткий промежуток времени на рассвете можно увидеть Фудзи, покрытую лучами восходящего солнца и окрашенную в багровые цвета. Это очень редкое явление. И Хокусай запечатлел как раз такое ее состояние. Этот переходный миг между ночью и днем, сменой сезонов, сном и явью, искусно схваченный художником, делает «Красную Фудзи» такой притягательной. Гора здесь — главный герой. Она занимает всю плоскость листа. На фоне сверкающего синего простора, чуть светлеющего к горизонту, красным заревом пламенеет гора, особенно совершенная в кристальный ясности и чистоте своего силуэта. Хокусай словно художник-ипрессионист, очень точно уловил какое-то одно из многочисленных мгновений в жизни Фудзи. Цвет горы, цвет неба, цвет облаков — все это передача только одного кратковременного движения природы, когда утро еще только занимается. Ощущение хрупкой предутренней тишины передают и колорит гравюры в целом, и композиционное решение облаков, и форма Фудзи.

До этого времени японцы поднимались в горы исключительно с религиозными целями — для контакта с Небом, с божествами. И хотя поэты воспевали горы, но это были горы, увиденные от подножия, никому не приходило в голову, что вид с горы может быть интересен и прекрасен. Паломники взбираясь на гору смотрели не на землю, а на небо, но европейцев XIX века, где альпинизм в это время получает уже достаточно большой развитие, такой вид волновал и впечатлял. Под влиянием этих европейских представленный вид с горы начинает появляться и в японской культуре. Европейцы призывают японцев заниматься пишем туризмом, что с психологической точки зрения для них было очень тяжело: забраться на гору просто так, без всяких религиозных целей, только для того, чтобы улучшить свое здоровье? Теперь в новых условиях горы выступают как «дарители» здоровья, когда начинают работать все мышцы, в легкие поступает чистый свежий воздух. На Фудзи поднимается огромное количество людей. Самые экзальтированные поэты видят с горы всю страну, те места, которые увидеть отсюда абсолютно невозможно. Дети в школах поют песни про Фудзи. Фудзи становится одним из элементов государственной идеологии.

Почему же в понятии европейцев Фудзи оказалась самой красивой горой? Потому что, как все тогда писали, она представляет собой почти правильный усеченный конус. Такое определение вполне соответствует европейским установкам культуры Нового времени с ее стремлением к симметрии, к признанию математики самой важнейшей наукой, чего в Японии, конечно, не было. В Японии не было понятия об «усеченном конусе», и приписывать красоту этой геометрической фигуре попросту никому не приходило в голову. Во второй половине XIX века, когда у японцев господствовал дух пессимизма, похвала чего бы то ни было со стороны европейцев значила для них чрезвычайно много. Европейцы восхваляли не горы Кумано, а именно Фудзи с ее правильной формой.

В Японии всегда существовал культ гор. Горы считались чрезвычайно важным местом, в котором скрываются паломники. Люди отправлялись туда, чтобы набраться от обитающих там духов божественных сил, вылечиться, обрести какое-то озарение и так далее. На гору Фудзи тоже поднимались но очень мало. Дело в том, что центр японской государственности и культуры находился тогда в другом месте, в районе нынешних городов Нара и Киото, то есть примерно за 450 километров от Фудзи. И поэтому то, что мы называем традиционной японской культурой, ее основные понятия сформировались именно там, а не в районе Фудзи, возле нынешнего Токио, откуда гора очень хорошо просматривалась в хорошую погоду. Поэтому те горы, которые находились возле Киото, например Кумано, в японской литературе и живописи были прославлены намного больше, хоть они не такие высокие и не такие величественные. Но когда европейцы увидели Фудзи, они стали в один голос утверждать, что другой такой великолепной горы нет больше нигде в мире.

В период с 1831-го по 1833 годы Хокусай создает одну из своих самых прославленных серий — «Тридцать шесть видов Фудзи» («Фугакусандзю-роккэй»). Художнику тогда уже исполнился 71 год. Именно листы этой серии вспоминаются в первую очередь, когда называют имя Хокусая. В нее входят две работы, которые узнаешь в тот же момент, когда видишь. Одна из них — «Красная Фудзи», вторая — «Большая волна в Канагаве». Если в Европе самое знаменитое произведение Хокусая — это «Большая волна», то для Японии символом его творчества стала гравюра «Красная Фудзи».

Пребывание в школе Кано и увлечение китайской живописью длилось всего около года. После чего Хокусай обратился к традиционной живописи ямато-э, распространенной в период Хэйан (794-1185) и Камакура (1185-1333). Этот стиль всегда считался подлинно национальным направлением искусства и противопоставлялся китайской живописи. Художники ямато-э создавали живописные горизонтальные свитки (эмакимоно), иллюстрации к литературным произведениям или жизнеописаниям буддийских монахов и проповедников, расписывали храмы, ширмы и веера, ткани для кимоно, писали пейзажи.

На гравюре всегда есть множество различных надписей: название листа, название серии слева, имя художника справа, стихи, пояснение сюжетов. Подписи обычно состоят из имени и традиционно добавляемого иероглифа, говорящего о том, какую работу выполнял подписавшийся. Печать художника ставилась непосредственно под его подписью или рядом с ней.

Кроме надписи практически на каждой гравюре в нижней части помещалась круглая цензорская печать и овальная марка издателя. Контроль над гравюрой являлся одним из проявлений всеобъемлющей регламентации политики Токугава. Кроме именных печатей цензоров существовали пометки «аратамэ», или «проверено», а также «кивамэ» — «превосходно», ставившиеся после этих печатей.