Я думал, что воспоминание о нем, подобно воспоминаниям о других
умерших, которые накапливаются в жизни каждого человека, - отпечаток в нашем
мозгу уходящих от нас теней. Но перед высокой и массивной дверью, между
высокими домами, на улице, такой же тихой и нарядной, как аллея кладбища,
мне предстало видение: я увидел его на носилках; он прожорливо открывал рот,
словно хотел проглотить всю землю и всех людей. Он жил, жил так, как и
раньше, - ненасытный призрак, стремившийся к блестящей видимости и страшной
реальности; призрак более темный, чем тени ночи, и благородно
задрапированный в складки великолепного красноречия. Видение, казалось,
вошло в дом вместе со мной: носилки, призраки носильщиков, дикая толпа
послушных почитателей, мрак лесов, блеск реки, бой барабана, ровный и
приглушенный, как биение сердца - сердца тьмы-победительницы. То был момент
триумфа для дикой глуши, мстительный ее набег, которому, казалось мне, я
один должен был противостоять, чтобы спасти другую душу. И воспоминание о
том, что я от него слышал там, под сенью терпеливых лесов, когда за моей
спиной двигались рогатые тени и пылали костры, - это воспоминание снова
всплыло, я вновь услышал отрывистые фразы, зловещие и страшные в своей
простоте. Я вспомнил гнусные его мольбы и гнусные угрозы, гигантский размах
нечистых его страстей, низость, муку, бурное отчаяние его души. А потом я
услышал, как он однажды сказал сдержанно и вяло:
- Вся эта слоновая кость, в сущности, принадлежит мне. Фирма за нее не
платила. Я сам ее собрал, рискуя жизнью. Все-таки я боюсь, как бы они не
предъявили права на нее... Гм... Положение затруднительное. Как вы думаете,
что мне делать? Бороться, а? Я хочу только справедливости... - Он хотел
только справедливости.