Пандора в Конго

Однако Кравер был профессиональным военным и отреагировал как настоящий офицер: почувствовав боль, он взял инициативу в свои руки.
– Как ваше имя? – спросил он вдруг энергичным тоном.

... для этого человека не существовало друзей и врагов; у него были блестящие мозги и твердая воля, призванная служить в основном эгоистичным целям.

– Я хочу сказать только, что вы достаточно умны, чтобы составить обо всем собственное мнение.

В глубине души я противник смертной казни. Когда государство убивает, оно приравнивает нас к самому кровожадному из убийц.

– Ваши повестушки сделали чуть приятнее жизнь многих людей.

– У вас живое перо. Я всегда восхищался авторами, которые могут так писать. Мне самому хотелось бы попробовать счастья на литературном поприще, если бы не врожденное отсутствие воображения.

Иными словами: если кто-то воображал, что труд литературного негра чем-нибудь привлекателен, надеюсь, теперь в этом разочаровался.

Жизнь человека такова, какой он сам себе ее представляет.

Любовью можно заниматься где угодно, хоть на вершине дерева, но живут на деревьях только обезьяны.

Любовь невозможно отмерить, применяя такие рациональные инструменты, как линейка и циркуль.

...возможность не участвовать в перебранке может доставлять человеку большое удовольствие.

В конце концов, адвокаты подобны врачам: если они хорошие, вам никогда не удастся узнать, что у них на уме.

...неравенство людей может быть им в удовольствие, при условии, что обе стороны принимают его добровольно.

Жест человека, воздевающего к небу два сжатых кулака, означает, что он ведет войну против целого мира; но когда один его сжатый кулак находится на уровне носа стоящего перед ним собеседника, это означает, что он готов вступить в бой с противником.

Нортон был очень умным человеком. Я ненавидел его ум.

– Ты исключительный экземпляр, Уильям Кравер. Тебя надо было бы сдать в какой-нибудь музей. Твое существование показывает, до какой степени бесчеловечности могут дойти люди.

Смех едва не сорвался с его губ, но бедняга сдержался, понимая, что стоит ему громко рассмеяться, и он сойдет с ума.

Положение Ричарда объяснялось не столько его комплексом неполноценности, сколько абсолютным отсутствием способности предвосхищать события.

Каждое зачеркнутое прилагательное было личной местью. Я вспоминаю, как, вооружившись красным карандашом, я убивал одно прилагательное за другим; мой смех раздавался по всему пансиону.
– Томми, дружок, что ты там делаешь у себя в комнате? – спросил меня однажды Мак-Маон.
– Рву цепи, господин Мак-Маон, рву цепи! – был мой ответ.