Лучшие повести для девочек

— Не стоит учиться, — брякнула она и так же равнодушно отвернула от меня голову.
— Что ж ты будешь делать недоучкой-то? — осведомилась я, перестав даже сердиться от неожиданности.
— Дома жить буду, огород разведу в имении, цветы, булки буду печь, варенье варить, — я очень хорошо все это умею, — а потом…
— А потом? — перебила я.
— Замуж выйду! — закончила она простодушно и стала следить за какой-то ползущей в траве золотистой букашкой.

Как жаль, что у меня нет врагов, а то бы я их обняла, прижала к сердцу и простила бы, не задумываясь, от души.

"...Не грусти, голубка, сердце мое, ведь о тебе день и ночь думает твоя Мама."

Я вынула бумагу и конверт из тируара и стала писать маме. Торопливые, неровные строки говорили о моей новой жизни, институте, подругах, о Нине. Потом маленькое сердечко Люды не вытерпело, и я вылилась в этом письме на дальнюю родину вся без изъятья, такая, как я была, порывистая, горячая и податливая на ласку... Я осыпала мою маму самыми нежными названиями: «серденько мое», «ясочка», «гарная мамуся» - писала я и обливала мое письмо слезами умиления.

Я мытарь, а не фарисей, который делает все напоказ.

Потянулись дни и недели, донельзя однообразные. Наступало сегодня, как две капли воды похожее на вчера.

Храбрый паж, забывая об охране королевы, с рёвом понесся к дому по каштановой аллее, а за ним, как на крыльях, понеслась и сама королева, испытывая скорее чувство сладкого и острого волнения, нежели испуга...

Жизнь не сказка, в которой розовые феи с золотыми посохами создают в один миг дворцы и замки для своих златокудрых принцесс.

Я точно нарочно растравляла еще сильнее этими причитаниями мою глубоко возмущенную детскую душу, стараясь задеть самые болезненные, самые чувствительные струны ее.

Особенно понравился мне пятилетний сын француза Ротье Жан — прелестный голубоглазый ребенок с длинными локонами и недетской развязностью.

— Ты любишь институток? — спросила его Кира. 

Он вскинул глаза на говорившую и пресерьезно ответил, дожевывая яблоко, по-французски:

— Институтки — ужасные лентяйки; когда я вырасту и буду учить, как папа, я им всем наставлю единиц.

Мы громко расхохотались.

Когда веселой чередою
Мелькает в мыслях предо мною
Счастливых лет веселый рой,
Я точно снова оживаю,
Невзгоды жизни забываю
И вновь мирюсь с своей судьбой…
Я вспоминаю дни ученья,
Горячей дружбы увлеченья,
Проказы милых школьных лет,
Надежды силы молодые
И грезы светлые, живые
И чистой юности рассвет…

Я была под впечатлением совершенного мною хорошего поступка и охотно простила бы даже крупное зло.

Я со страхом остановилась у двери, трижды торопливо прочла: "Господи, помяни царя Давида и всю кротость его!" - как меня учила няня делать в трудные минуты жизни - и постучала в дверь с вопросом: "Puis-je entrer" (могу войти)?

«Если б они знали, если б только знали, за что я терплю эту муку! — вся замирая от сладкого трепета, говорила я себе. — Милая, милая княжна, чувствуешь ли ты, как страдает твоя маленькая Люда?»

Горе сближает. В первый раз я предпочла общество двоюродного брата веселой и смеющейся Бэлле.

Он говорил мне "ты", как равный, и это меня ничуть не оскорбляло. Тут не было пажа и королевы, тут были две маленькие души, страдающие каждая по-своему...

Вдали синеют очертания гор, белеют пёрловым туманом могучие, недоступные вершины Кавказа — Эльбрус и Казбек, над которыми парят гордые сыны Востока — гигантские серые орлы…

"Вправе ли ты гордиться славою твоих предков? - казалось, говорил мне его кроткий взор. - И какая твоя заслуга в том, что родилась ты в знатной княжеской семье, а не в хижине бедняка?"

все считали, что напоминание о котлетах в эту торжественную минуту было совсем некстати.

Меня в первый раз называли по фамилии, и это неприятно подействовало на меня.