Рыбы

А пустота знала, что делает? Знала себя? Может быть, пустота даже не знала, что делать с собой, и сама себе не нравилась. Может быть, пустота знала только, как заполнять себя людьми.

Я стала такой натуральной, что натурально умерла.

Нет ли чего-то такого, что и не смерть, но и не здесь?

Влюбиться в сирену означало обречь себя на верную смерть, но, возможно, эта любовь и была высшей: умереть в чувстве. То было величайшей аннигиляцией – высшей целью, – и сами по себе сирены не были злом. Они просто награждали людей величайшим даром из всех, которыми владели: умереть, опьяненным любовью и желанием. Разве не лучший путь к смерти?

В тебе есть что-то такое. Ты знаешь о смерти, ты сознаешь ее, а большинство людей этого не понимают. Но ты не убийца. Ты – мягкая тьма.

Я чувствовала, что просить об этом глупо. Может быть, человеку нельзя просить так много? Разве кто-то где-то сказал, что жизнь – для радости, а не для страданий? Может быть, смысл как раз в страдании? Но я не хотела больше страдать. Не могла больше это выносить. Я понимала это ясно. Потому-то и пыталась быть счастливой, даже если это означало еще больше страданий.

Я ненавидела их. Ненавидела их легкость во всем. Ненавидела их дефицит одиночества. Ненавидела их понимание времени как чего-то лениво растянувшегося вдаль, чего-то, с чем можно играть, как будто для них никогда не наступит поздно – ни сегодня, ни в жизни вообще.

У меня самой сложились очень непростые отношения с пустотой, бессодержательностью, небытием. Иногда мне хотелось просто заполнить ее – я боялась, что, если не сделаю этого, она съест меня заживо или убьет. Но иногда мной овладевало желание полностью раствориться в ней – прекрасной, молчащей стертости.

Возможно ли, что на этой земле есть люди, которые ни разу не останавливались хотя бы на мгновение, чтобы сказать: а что есть все?

Чувства – роскошь для молодых или тех, кто покрепче меня, кому легче быть человеком.

– Когда вы говорили, что довольствуетесь положением одиночки, что человек может обходиться без пары, вы говорили это серьезно?
– Ох, Люси. – Доктор Джуд покачала головой.
– Потому что я чувствую, что это ложь. По-моему, каждый кого-то ищет. А если кто-то говорит, что нет, то только притворяется.

После всей пустоты и ничтожности бытия эта фантазия стала бы тем, ради чего стоит жить. Когда увлекаешься чем-то без остатка, забываешь о последствиях и уже не принимаешь во внимание другую сторону.

Водяной, рыбное филе – кем бы он там ни был, я воспринимала его как серфера, который беспокоится из-за пустяка. Как кого-то, кто может запросто и в любое время повернуться и исчезнуть в ночи.

Мы не такие, какими показаны в мифах о сиренах и тому подобном. Мы не пытаемся ни убивать людей, ни заманивать и держать их в плену. Мы не такие, как показано в «Одиссее». Это Гомер нас опорочил. Но мы на самом деле живем очень, очень долго. Сотни лет. Внешне остаемся такими же, какими были примерно в двадцать с небольшим. Наверно, все дело в соленой воде. В каких-то отношениях она нас сохраняет.

– Мучить себя – это тоже сексуально, если делать все правильно.
У него что, шутки такие? Или заигрывает?

– На мой взгляд, пропуски – это вроде напоминания о том, что в любви случается разъединение. Люди просто исчезают

– Так какие поэты тебе нравятся? – спросил он.
– По правде говоря, мне сейчас никто не нравится. Поубивала бы всех. И вообще, если бы в мире не осталось поэзии, я бы нисколько не расстроилась.

– А еще тебе самой надо понять, какая ты горячая штучка. Почувствовать это.
– Я не такая горячая. – Я тоже рассмеялась. – Я – ленивая и неисправимая.
– Вот уж не надо. Ты такая… типа невинная бродяжка. Вроде той стервы из «Отверженных».

Весь фокус в том – и теперь я вполне с ними соглашалась, – чтобы не цепляться за желания и представления. Не привязывайся к другому, не жди ничего хорошего, и тогда ты влюбишься в жизнь, и, может быть, с тобой даже случится что-то забавное и хорошее. А такое случается, только если тебе ничего ни от кого не надо. Не бери ничего у другого и не отдавай никому часть себя, но если встретишься с кем-то, то и с тобой может случиться хорошее.

Не знаю, случается ли нам быть полностью довольными жизнью, но бывают моменты, когда мы чувствуем, что ближе к ней, когда не помним, каково это – страдать.