Синеты

Меня успокаивает мысль о том, что синий - цвет смерти. Я давно представляю приближение смерти как накат волны - вздымающейся стены синего цвета. Тебе суждено спуститься в синюю бездну, полную голодных призраков, синих как Кришна, и синих лиц тех, кого ты любила. Они все тоже утонули. Сделать вдох под водой - что вызывает у тебя мысль об этом: страх или восторг?

В «Гранд-отеле» Гарбо сказала, что хочет быть одна, это ее знаменитая реплика, но настоящая мисс Гарбо желала, чтобы ее оставили наедине с собой, а это совсем другое дело: чтобы не приставали, не смотрели на нее, не надоедали. Она искала личного пространства, ненаблюдаемого движения.

«Пить во время депрессии – всё равно что заливать пожар керосином», – читаю я в очередной селф-хелп-книге в книжном магазине. С каких это пор депрессия бывает похожа на огонь? – думаю я и заталкиваю книгу обратно на полку.

Молодой врач попросил меня оценить боль по шкале от одного до десяти, я растерялась, почувствовав будто мне здесь не место, и сказала "шесть". "Запишите восемь", - сказал он медсестре, - потому что женщины всегда преуменьшают свою боль". "Мужчины всегда говорят "одиннадцать", - сказал он.

Рано или поздно тебе придётся отказаться от этой любви. Она насквозь больная.

Я больше не хожу в кино. Не пытайтесь меня убедить. Когда что-то перестаёт приносить удовольствие, невозможно уговорами вернуть удовольствие обратно.

Одиночество — это уединение, в котором есть проблема.

В конце концов я сознаюсь подруге в том, как сильно и часто реву. Она говорит (по-доброму), что думает, что иногда мы плачем перед зеркалом не для того, чтобы вызвать у себя жалость, но потому, что нуждаемся в свидетеле своего отчаяния. (Может ли отражение быть свидетелем? Можно ли передать самой себе смоченную в уксусе губку на трости?)

Скажу только, что на этот раз я выучила свой урок. Я перестала надеяться.

Я скорблю о том, что скорби нечему меня научить