Тимофей: блокнот. Ирка: скетчбук

Если не допускать плохих мыслей, то ничего плохого случиться не может.

Так бывает, когда смотришь на воду - она течёт и уносит твою печаль. И музыка тоже так.

Но Бумажный Солдат не испугался. У него было мягкое, но храброе сердце.

Человек равнодушно смотрит в потолок, наверное, видит себя будто со стороны и думает: вот, меня везут на каталке. Дожили. Докатились.

Новая мода. Кнопочный телефон, пост и воздержание. А ты молодец, Тимофей. Я бы так, наверное, не смог. Понятное дело – у него в телефоне какие-то банки, платежи, парковки, навигатор и ещё «полжизни». А у меня пока всего этого нет – попробую пожить так.

Не то чтоб я влюбился. Совсем нет. Просто нереально всё кругом, даже не вдохнуть.

Всё-таки очень мешает, когда любимого художника любят все.

Пятый класс! С ума она сошла — влюбляться в таком возрасте?

Я читаю, как иногда людям достаётся в школе, — у нас такого нет. Никого не травят, не бьют, не
унижают… Ну, правда, никто и не спросит, как дела. Потому что все сами по себе, никто ни с кем особенно не дружит.

В воде отражаются фонари — на том берегу их слишком много, мне не нравится. Перебор. Плохо, когда очень светло — нужно оставлять темные места, для ритма.

Как объяснить, что иногда есть вещи поважнее бутерброда.

Бывает, лёд вскрывается до самых берегов, в воде плавают большие льдины. Однажды я шла вечером, и на чёрной воде льдины лежали такими пятнами, как шкура леопарда. А потом я спустилась к самой воде, на причал. И вижу: в воде отражаются огни всего города, и фонари, и фары машин, и окна домов. И кажется, что под этими льдинами внизу, на глубине огненный город – переливается расплавленным золотом. А сверху пятна льдин, как облака.

Вот он один так умеет – ползать по полу с тряпкой с таким видом, будто я тут никто, а он принц крови.

…Ну, конечно. Тарасов не играет, и ему не понравится, что его слуга, его тень вдруг в чём-то его круче.
И Диксон выбрал быть при Тарасове и без гитары, чем с гитарой и одному.

Зима красивая вечером, когда фонари. А днём иногда идёшь и думаешь: хорошо было Ван Гогу. Вокруг него были цвета. Попробовал бы он так рисовать в нашей средней полосе.

«Я буду сидеть здесь всегда. Сидеть и играть на своей дудочке. Коробок больше не будет. Значит… Значит, ничего не изменится. Если я не изменю что-нибудь сам».

Жалко будить – он такой заяц, пока спит. Будто совсем маленький.

И ещё Лидия добавила:
– Я всегда говорила, что вы у меня любимый класс. И не ошиблась.
И я подумал: странно. Как класс может быть любимым? Все двадцать восемь человек?
И – да, быть таким классом приятно. Поднимает самооценку.
Хотя ты всего двадцать восьмая часть этого любимого.

— Ты страшно меня выручил. Понимаешь, мне больше не у кого было просить.
Значит, у него тоже никого нет.

Вот куда он? Может, за другом заходит? Но разве у него тут есть друзья… Они в своей умной школе все в разных местах живут. Может, девушка? У Пашки?.. А почему нет, — что он, не человек...