Мещорская сторона

Хороший писатель – это хорошая биография, и, наоборот, хорошая биография – это большей частью возможность для человека стать писателем.

Надо писать каждую вещь так, чтобы вкладывать в произведение всё, что у вас есть лучшего. Не надо бояться, что слишком быстро окажешься опустошённым. Ничего подобного, через две недели опять захочется писать, и найдутся новые слова и мысли. Критикам в своих статьях надо тоже быть щедрыми – не жалеть труда и мыслей.

Где бы вы ни были – в городе или в деревне, в вагоне поезда или на палубе речного парохода, на севере или на юге России, в лесу или на степном большаке, – всюду прислушивайтесь к русскому языку, к певучему народному говору, запоминайте и впитывайте в себя этот единственный по богатству, образности и поэтичности язык – поистине самый свободный и волшебный из всех языков мира.

У нас на глазах происходит непрерывная порча русского языка, превращение его в некий воляпюк. Об этом нужно говорить прямо, за русский язык надо бороться. Этот язык нельзя позволять обеднять ни на йоту, это явление происходит непрерывно. Достаточно взять любую газету, чтобы это понять, потому что газеты пишутся не на русском языке, а на ломаном языке.

Всё окружающее является литературным материалом. Плохих сюжетов нет, как и нет плохих объектов для описания.

Таким людям, как Андерсен, нет охоты растрачивать время и силы на борьбу с житейскими неудачами, когда вокруг так явственно сверкает поэзия и нужно жить только в ней, жить только ею и не пропустить то мгновение, когда весна прикоснётся губами к деревьям.

Большой обжитой дом, где оставили свой след многие поколения, – дом, где тесно от множества книг и вещей и темновато от вековых деревьев за окнами. Дом этот пахнет старым деревом, старыми книгами – удивительно уютным запахом, смешанным с запахом полевых цветов, сухих лечебных трав и сладким духом аира.

Описать любую машину можно, лишь полюбив её, как своего верного помощника, страдая и радуясь вместе с ней.

Поэзия величавого Амура совершенно иная, чем поэзия Волги, а поэзия тихоокеанских берегов очень разнится от поэзии Черноморья. Поэзия тайги, основанная на ощущении непроходимых девственных лесных пространств, безлюдия и опасности, конечно, иная, чем поэзия среднерусского леса, где блеск и шум листвы никогда не вызывает чувства затерянности среди природы и одиночества.

Глядя на сыплющийся снег, он [Булгаков] говорил, что сейчас на юге весна, что можно мысленно охватить взглядом огромные пространства, что литература призвана делать это во времени и пространстве и что нет в мире ничего более покоряющего, чем литература.