- Ты права, - говорит она. - Все так. Но ты сильнее меня, Марго. Ты вынесла то, что я вынести не смогла.

Я знаю, что в ее устах это похвала. Она гордится мной. Но для мен все иначе. Да, я выдержала. Да, я положила этому конец, но голосок в моей голове, которого я никогда не слышала прежде, твердит: "Я вообще не должна была через это проходить".

Тесс подпирает локтями кухонную стойку и весело скалится, игнорируя колкий тон матери. Я смотрю на них, на то, как все попытки миссис Миллер повлиять на Тесс разбиваются о невидимый барьер. Я и не знала, что такое возможно. Что любая размолвка вовсе не обязательно должна сопровождаться предчувствием конца света.

"Единственное, что здесь можно сделать - это начать с нуля."

Я не должна была сюда приезжать. Ни в Фален, ни в Ферхейвен. Надо было развернуться, как только Тесс меня увидела. Или остаться в пожаре и умереть там, рядом с моим собственным телом.

Она назвала меня недоработкой. Я - недоработка.

- Если я понимаю ее, значит ли это, что я обязана ее простить?

Мне просто нужен человек, который бы меня видел. И она видит.

Она смотрит мне в глаза, и я вдруг вижу в ней маму. Вижу каменную стену, об которую можно биться сотню лет и только переломать себе кости.

Я привыкла к неведению, привыкла строить жизнь вокруг белых пятен, запертых дверей и вопросов без ответа. А теперь... Я получила ответ, который не просила.

Она моя семья, а от семьи не нужно защищаться. Но какой-то негромкий голосок внутри меня напоминает, что иногда все-таки нужно - мне ли не знать.

Если у нас в роду - от этого словосочетания, "наш род", по коже бегут мурашки - и была когда-то сентиментальность, то ее давно искоренили.

Она извинилась в ответ. Впервые в жизни передо мной извинился член моей семьи. Это значит: "Я здесь". Значит: "Я буду рядом".

Потому что передо мной лежт незнакомка с моим лицом. И она мертва.

Всю жизнь я провела с зажиглкой в руке, но такой огонь вижу впервые. Дикий, яркий и красный, красный, красный - и он врезается в кукурузные стебли, как волны, и рассыпается брызгами искр и пепла.

Я стою перед ней, задыхаясь от боли и одиночества, а она спрашивает: "Как же я?"

Повисшую паузу я узнаю инстинктивно: она взвешивает риски, выбирает, что сказать дальше. Возможно, мама научилась этому у нее? Возможно, мама научилась этому у нее? Возможно, это тоже наследственное, как ранняя седина?

Но потом в голове звучит: "Мы с тобой одни на всем свете". Это проклятие, которое мне не снять.

Как поддерживать огонь. Как заштопать ссору, чтобы остался только шрам. Подобным вещам учишься с такой матерью, как у меня. Но чаще всего ты учишься чувствовать себя любимой без единого подтверждения любви.

Дом, где выросла мама.

Снаружи он выглядел настоящим. Но, оказавшись внутри, я почему-то не могу воспринять его целиком.