Взгляни на дом свой

Снег, иначе говоря — детство, иначе говоря — счастье. Снег сопровождал меня с самого рождения, это была самая дружелюбная материя, окружавшая меня. В наших местах снег лежал больше пяти месяцев, его присутствие ощущалось, даже когда он стаивал весь. Образ снега - самая сильная "вспышка" в памяти, когда я пытаюсь вспомнить свое детство. В моем городке зимы продолжительные с нежные. Огромный замерзший пруд за огородом, сияющие от лунного света сугробы, невозможно выйти из дома, потому что двери завалил ночной снегопад, февральская пурга, отмороженные уши, заводской гудок ранним темным утром - дети могут не идти в школу, слишком холодно. Но уже днем, выходя на улицу, радуешься огромному количеству снега, все вокруг словно приподнято снегом - дома, деревья, собаки, жители - все люди вдруг получили ангелическую сущность, временное легковесие.
Под ногами поет снег, восторженно и нежно, вознося прохожих на небольшую, но все же высоту. Снег - это овеществленная поэзия, он примиряет нас с тем, что мир - иллюзия, созданная нашим воображением.

Из коридора проходишь в большую комнату, направо и налево идешь в комнаты родителей и детскую. На полу в гостиной лежала фабричная "дорожка", а в спальнях - полосатые домотканые и круглые самодельные коврики, на стенах над кроватями - ковры. В первой комнате стоял круглый стол, покрытый яркой скатертью, сверху в центре - кружевная салфетка, на ней пустая хрустальная ваза. Над столом - абажур с бахромой. Слева - огромный диван с валиками, упакованный в чехлы из серой плотной ткани. Над диваном репродукция картины "Незнакомка" Крамского, а может, "Рожь" Ивана Шишкина, одна из двух.

Одинокие платья висели в шифоньере, пустые, молчаливые, на деревянных плечиках, одно за другим. Вот темно-коричневое строгое шерстяное платье учительницы начальных классов. Другое, из крепдешина, цветастое, она надевала на праздники. Что мне делать со всем этим, что осталось после ее ухода. Памятуя о том, как моя мать разрывала на ленты старую одежду, чтобы вязать коврики, я разрезал ее платье на ленты, на одну бесконечную ленту, скручивая клубок за клубком. Все разрезал, разорвал на "махорики", платья, блузки, чулки, майки, все, что резалось и рвалось, а рвалось легко, было у матери все "ношено-переношено", надрезал край ткани и тяни... (...) Остались тени платьев на стене, голые плечики на гвозде, память в сердце, сердечная печаль и бархатный альбом с фотографиями. И множество пестрых клубков-атомов, из которых теперь строится нынешняя реальность, дом мира, укрепленный памятью и любовью. Этому всему я научился у матери, она у своей матери. Так уральцы превращали тоску по ушедшему в нечто новое, то, что становится знаком памяти, памятью памяти, мягкий круглый коврик на деревянном полу дома.

Мое сердце принадлежит ткани, которая прожила долгую жизнь, ношеной без меры, прошедшей в тесной близости с человеком. Для наших холодных мест, когда еще в мае не сходит снег, а в октябре уже надевай телогрейку, одежда была главной вещью в доме. Ее берегли, зашивали, перелицовывали, укладывали в сундуки и комоды, пересыпая нафталином. Особо крепкую, не сношенную до дыр, передавали по наследству, от отца - сыну, от старшего брата - младшему.
Ветхость ткани обладает удивительной силой жизни. Смотришь на проношенные насквозь штаны, и перед тобой встает судьба их владельца. Берешь в руки серый пуховый платок, в котором дыр (не уберегли от моли!) больше, чем целого, пух по краям стерся, от этого узор виден еще отчетливей, а веса почти нет, - лежит у тебя на руках не платок, а его душа. Едва живая душа, еще теплая от головы своей хозяйки.

И главное, что я понял о самой жизни, это когда, разбирая вещи матери, перебирая в шкафу одежду, я обнаружил в пустой коробке из-под заграничного печенья, которое когда-то привез в Серги старший сын, ее маленькую записную книжицу-дневник в зеленой ледериновой обложке. Этот дневник заставил меня посмотреть на жизнь как на очень ясное и чистое действие, простодушное существование человека во времени. Год за годом, месяц за месяцем, день за днем почти ничего не меняется, но огромный космос вдруг начинает просвечивать сквозь аккуратный почерк моей матери, бывшей учительницы начальных классов. Медленный ток времени проник в меня, когда я дотронулся до этой ветхой бумаги, остановил поток мелочей, и вечность приоткрыла надо мной свое окно.

Осталось только смиренно принять эту потерю, как череду других жизненных потерь, как смерть родителей и друзей детства. Ведь осталась память о них, о том времени, когда весь мир вокруг меня был освещен ярким утренним солнцем, пронизан любовью и новизной. Когда все вещи разговаривали с тобой как родные, приоткрывали свои тайны и предназначения. Это время уже не вернется, но есть другое время, которое здесь и сейчас. И надо жить дальше. И хранить память обо всех, кто жил когда-то, как ты здесь и сейчас.