L’espoir n’est rien qu’un morceau de verre dans le pied, un tesson qui fait éternellement souffrir jusqu’au moment où l’on finit par l’enlever.

Однако то, что я слышу, это Леди Гага, но никак не музыка.

– У вас есть дети?

– Мне двадцать четыре, – ответила она таким голосом, в котором ясно читалось: «Не дай бог!»

... что в нашем так называемом «правовом государстве» у жертв нет никаких шансов, тогда как у преступников есть все права.»

«Надежда является не чем иным, как осколком в ноге, приносящим боль до тех пор, пока его наконец-то не вытащат».

Дом принадлежит моему приятелю Олли. Ты его знаешь! Это кремень! Скорее римский папа начнет раздавать презервативы, чем Олли откроет рот!

У Линды имелось немало рубцов, да к тому же не заживших. Но в отличие от шрама на ее лбу они были значительно больше и располагались в таких местах, где не представлялось возможным наложить мазь от ран и куда не мог проникнуть ни один хирург, – они находились глубоко внутри, спрятанные в ткани ее психики.

Надежда является не чем иным, как осколком в ноге, приносящим боль до тех пор, пока его наконец-то не вытащат

Ведь страх похож на плохо дрессированную бойцовую собаку, которую невозможно удержать на поводке, если она почует запах крови. И так же как рвется в такой ситуации поводок, словно от воздействия неконтролируемой и мощной природной силы, так и человек перед лицом смерти забывает о сдерживающих факторах. В экстремальной ситуации остаются только два варианта – либо атака, либо бегство.

«Вполне допускаю, что сегодня ты действительно не знаешь, как чувствует себя человек, когда лишается самого главного в жизни. Но теперь я каждый день буду молиться, чтобы и ты когда-нибудь познал это».

Между тем море разбушевалось не на шутку. Как будто рассердившись на весь мир, оно гнало на сушу огромные волны, увенчанные белыми шапками. Под злобное завывание ветра они с невероятной силой обрушивались на беззащитную сушу и старались отгрызть у нее кусок побольше, захватывая и катая, словно пушинки, достаточно крупные булыжники.