Год Крысы. Видунья

— Брешешь, малявка, – прогудел рослый чернобородый мужчина с самой большой ложкой (но упрекнуть его в этом вряд ли бы кто посмел!). – Взрослый, предложи ему девку на сенник отвести, зайцем бы поскакал!

"Кажется, я вообще любить не умею. Вот вроде понравится мне мальчишка, а я начинаю не глазки ему строить, а недостатки искать. И ведь находятся! Один дурак, другой заика, третий рыгает громко… Через пару недель любви как не бывало!"

– Что, подрался? – ухмыльнулся чернобородый батрак, владелец самый большой ложке, заметив свежие синяки у Жара на руках и лице.
– Было дело,– нехотя, подражая солидному говору мужчины, признался мальчишка.
– За девку?
Жар насупился и немного отстранился от Рыски. Тогда тоже фыркнула и отвернулась.
– Уважаю,– неожиданно серьёзно сказал батрак.– Вот теперь вижу – взрослый!

У оставленного подножия рядком сидели волки, решив за неимением хлеба удовольствоваться зрелищем.

«Женское счастье не в лавках, а на лавке, — с лукавым смешком возразила служанка.
— Лавка сгниет, а лавки останутся, — почему-то разозлилась Муха.»

Если добро начнет ломать злу руки, то чем они будут различаться?

— «Свеча» обычно сходит с ума уже через несколько недель.

— А ты сколько ею пробыл?

— Месяц… может, чуть больше.

— То есть несколько недель всяко прошло? — уточнил Жар.

— А она мне правда идет?

— Как корове седло, — искренне заверил Жар.

Одно дело — красочно представлять вольную жизнь, сидя на теплом безопасном чердаке, и совсем другое — плестись впотьмах по дороге, когда за спиной укоризненно сопит корова, а плечи оттягивают торбы.

— А договор?
— А что договор? Покуда раны зализывали — бумагой прикрывались, а оклемаются — подотрутся.