Были горы Высокой

Рецензии

M_Aglaya24 марта 2020 г.
Воспоминания рабочих тагильских заводов. Вышла в 1935 году. У книги было несколько переизданий, на местном уровне, я читаю издание 60-х.
Предыстория. Где-то в начале 30-х гг. Горькому пришла в голову светлая мысль, что надо бы, пока не поздно, зафиксировать историю рабочих, в смысле, по заводам, историю, так сказать, рабочего движения - от лица самих рабочих. Не знаю, было ли это сделано по остальным заводам, у нас вот сделали. Беседовали с рабочими разных возрастов, записывали их рассказы, воспоминания. Как я понимаю, занимались этим рабочие активисты с самих заводов, комсомольская молодежь, рабкоры, все такое. Получилось интересно. Поскольку чувствуется, что разговор идет на равных, в смысле, что и тот, кто рассказывает, и тот, кто записывает - они, во-первых, хорошо знают друг друга, так что разговор идет свободно, во-вторых, понимают друг друга... Те, кто записывают, знают, что спрашивать, понимают, о чем тот рассказывает - а ведь тут, в книге, много чисто бытовых и производственных деталей, подробностей... реалии времени... Особенности производственного процесса, обстановки на рабочих местах - все эти рудники, забои, выработки, сортировки, извозы и прочее. Не надо специально выспрашивать и выяснять, о чем человек толкует. Ну и, я думаю, если бы расспрашивал и записывал какой-нибудь посторонний человек, чужой, люди бы так не разговорились, замкнулись бы... ))
Значительная часть рассказчиков - неграмотные, не умеют читать и писать. И даже те, кто прошел какое-никакое обучение, определенно не обладают навыками литературного рассказа, письменной речи. Так что просто замечательно, что успели записать эти рассказы, иначе как бы они сохранились. Среди рабочих как-то не принято было писать мемуары. Так что история у нас большей частью освещается однобоко, все больше со стороны аристократии, интеллигенции, ну, может, купцов-торговцев всяких, хотя им, вроде бы, тоже недосуг было заниматься пустой писаниной. )) Ну, а вот тут осталось что-то, записанное со стороны рабочих - тех, кто обычно пребывает в молчаливом большинстве, из чего подразумевается, что его как бы и вовсе нет.
Старики рассказывают о демидовских еще временах, некоторые же еще застали крепостное право! А ссылаясь на воспоминания предков, так и вовсе задевают аж восстание Пугачева и само переселение на Урал. То есть, как Демидов закупал крепостных на свои заводы и рудники. И как они на этих заводах и рудниках работали - то есть, по-местному, робили. Да вот, это у меня с детства отложилось, что у нас тут получился такой уникальный случай крепостного права - народ вкалывал не на сельскохозяйственных работах, а прямо сразу на заводе! Собственно говоря, об этом все могут почитать в бажовских сказах из "Малахитовой шкатулки". Атмосфера там ярко отражена.
Кстати сказать! )) Вот меня же давно уже занимает вопрос - вот эти свои сказы Бажов сам придумал или записал народные, как собиратель фольклора? )) А то ведь они такие яркие, выразительные, язык, сюжеты, обстановка - все выглядит так достоверно... Или все-таки это литературное творчество? И вот сейчас думаю - так я же вот читаю самые натуральные воспоминания самых натуральных бажовских персонажей... И что - есть тут хоть какие-то следы всего этого - Медной горы хозяйки, Серебряного копытца и прочих? нет ничего... Про злобных хозяев и адских труд в забоях полно, про дивный волшебный мир - ни словечка... Хотя, конечно, всегда есть вероятность, что эти моменты выпустили в опросах и записи, как не существенные для дела. (бодрится ))) )
Потом повествование плавно переходит к революционной борьбе и рабочему движению - стачки, забастовки, маевки, листовки... Тоже понятное дело, прицел изначально был именно на это. Тут опять таки проявилась уникальность - я думаю, это единственная такая забастовка в истории рабочего движения, когда бастующие рабочие изо всех сил пытались спасти завод и производство, а проклятые буржуи старались их нафиг уничтожить... Звучит дико, но для всех все было понятно... Рабочие организовали стачку, требуя повышения расценок по нормативам. В связи с чем, все, как положено, остановили работу. Но тут произошло стихийное бедствие - проливные дожди, наводнение, рудники стало затапливать. Для хозяев потеря рудников, конечно, была бы чувствительной, но не смертельной, у них были и другие предприятия, а для рабочих лишиться единственного на всю округу места работы - верная голодная смерть. Так что, несмотря на стачку, все кинулись на спасательные работы - откачивать воду, укреплять крепления... что там в шахтах, в общем, ставят для подпорок. Администрация и палец о палец не ударила... то есть, скорее уже рапортовала, что рудник окончательно погублен, восстановлению не подлежит. Феерический момент...
Еще очень показательно - как тут рассказывается - рабочие из доменных цехов отправлялись на забастовку, невзирая ни на какие призывы, строго после окончания плавки и чистки э... вот этого всего оборудования и печей. Потому что, ясное дело, если просто все бросить и уйти, то металл застынет, все оборудование придет в негодность. А работать тогда потом где и на чем? В связи с чем я опять размышляю - а вот, как учили по истории, в Англии луддиты наоборот уничтожали машины и оборудование... А нашим такое и в голову не пришло. Машины они любили... ))
Революция 1905 года, первая мировая, 1917 год, Февральская революция, Октябрьская революция, гражданская война, разруха и постепенное восстановление. В рамках одной книги пролетели с ветерком...
Еще одна книга из детства прочитана... точнее, нельзя уж так прямо сказать, что я ее в детстве читала. )) Она у нас просто была, я в нее заглядывала... Но читала не все. )) Мне в детстве было интереснее читать жуткие истории из демидовских времен - напоминало сказы Бажова. )) Остальное я так, проглядывала - революция, гражданская - меня это в детстве пугало. А сейчас читала с большим интересом. Особенно впечатляет, как тут во времена гражданской белые и красные воевали на паровозах, туда-сюда ездили...
Думала, что последняя часть, где чисто про производство, трудно пойдет, но оказалось тоже очень интересно. Все так подробно расписано... Решила, что это специально так записывали, чтобы зафиксировать текущее положение - чтобы потом было с чем сравнивать. Позитивный настрой - было-стало. И никто же не сомневался, что дальше все будет только больше и сильнее развиваться. (вздыхает) А как трогательны рассказы рабочих, которые впервые в жизни сели на экскаваторы и новенькие паровозы! Я думаю, никакие дети олигархов так не радуются крутым иномаркам, как эти пареньки радовались экскаваторам... Да и то понятно - вряд ли они в прежние времена могли на это рассчитывать.
Ну, и еще мне в детстве интересно было читать про Быкова - это же прямо-таки натуральный триллер получился. )) Григорий Быков был рабкором, его убили кулаки. История в двух словах... Вообще говоря, эта история Быкова в книге занимает особое место, просто таки проходит сквозной нитью. Он тут выступил во всех ролях. Он рассказывал про былые времена - во время гражданской войны Быков был еще мальчишкой, но его пристроили возчиком, так что кое-что он успел повидать. Потом помогал разыскивать пособников белых и тех, по чьим доносам арестовывали семьи красногвардейцев. После войны, в разруху и голод, Быков превратился в настоящего беспризорника, скитался по поездам, в поисках, где раздобыть-украсть хоть чего съестного. В конце концов чуть не умер от голода, как почти вся его семья. Потом его устроили на завод. Вырос, стал хулиганом, как он сам говорит. Но взялся за ум, так как захотел "писать в газету", бороться с недостатками. Ну и боролся, дальше. То писал заметки в газету о хищениях и халатности на производстве, то входил в инспекторские комиссии по проверке финансовых расходов, то по лесам выслеживал бандитов, ворующих общественный скот. Затем, судя по всему, сам участвовал в записи рассказов в книге. Ну и, наконец, когда его убили, то в книге уже про него стали рассказывать другие...
Заканчивать чтение книги было грустно. У людей-то тут все на подъеме... Хотя впереди еще, конечно, жуткое время, война... ((

"В 1805 году были пригнаты мои предки из Черниговской губернии. Молодыми. Только их поженил помещик и продал. Стали работать горняками - также крепостными."

"С десятилетнего возраста на подходящую работу ставили. Рассказываю со слов отца о порядках при управителе здешнего рудника Шмакове Иване Леонтьевиче в 1850 году. Приходит Иван Леонтьевич в забой к забойщику. А сорта мешать было запрещено.
Что, шельма! Чего перепутал?

Берет его за волосы и дерет. Частые случаи. Так дед был забит в руднике за невыполнение урока. Зададут вот выробить четверть сажени. А если забой крепкий? Приходит перед концом работы десятник с правилом. Смеряет. Потом вылезает наверх, садится у западни. И этих вот, которые не выполнили урока, берут слуги хозяина. Берут в пожарную каланчу, в которой стояла чугунная печь. Накаливают докрасна. Садят их за печку. И топят печь жарко. За печкой этой так томят, что человек изнеможет. Приходит Иван Лео
Что, шельма, нагрелся! Будешь урок выполнять?"
ть?"

"В то время администрация жила за счет рабочих. Возьмем смотрителя Большой выработки Ермила Родионыча Бушина У него завелся такой порядок. Артель из четырех человек обязательно должна уплатить ему по 50 копеек с человека. Дадут два рубля - тогда ладно, будут зарабатывать побольше, копеек по восемьдесят-девяносто. Рубль в то время зарабатывать не допускалось. Бушин услужливым рабочим давал снисхождение, а тем, которые не оплачивали ему "налога" и не служили в домашних работах, было очень плохо. Он тебе и платы не додаст, и забой даст плохой."

Как же ты это-то сробила? Кони сдыхают, а ты с эстоль выробила?
оль выробила?
Мне 63 года. Я 55 лет выробила. Я всю породу знаю: серистую, медистую, фосфористую, полумартит, мартит, железняк... Я и сейчас согласна робить, да глаза не видят мои. Серистую, поди уж, не отличить..."

"Смотритель мартена Смольников со слезами упрашивал рабочих не бастовать, не останавливать печей, потому что от этого будет большой убыток. Старики сказали: "Нет, печи портить не дадим! Сделаем выплавку, продуем печи и тогда остановим."

"Я учился в то время во втором классе. Как сейчас вижу: черноусый дядька "Андрей", машинка небольшая - гектограф - работает на ней он сам. Аршинный ящик с книгами и машинкой этой всегда стоял под кроватью у отца моего, Ивана Порфирьича. Собрания в подполье под домом проводились. Это было в 1905 году, в декабре месяце. Однажды отец работал с обеда, а мать на речку белье полоскать уехала. Дома я один оставался. Выглянул за ворота и увидел полицию у соседа Елесина. Окружили дом и взошли. Я - во двор и заперся кругом. Стал делать яму в снегу за баней. Выкопал яму - давай вытаскивать этот ящик. С трудом выперстил его из избы. И все ж таки схоронил его в яму. Револьвер отцов завернул в полотенце и полез под сенки. Пол у нас в сенях был закованный под гвозди. Только собаке и пролезть, да мне, маленькому. Положил там револьвер. Вылез и стал подметать во дворе. Стучатся в ворота. "Кто тут?" "Мальчик, говорят, открой!" Я им в ответ: "Нет! Мама уехала на речку, дома никого нету. Пускать не велено." В аккурат едет мама с речки. У нее и слезы из глаз покатились, как видит, что у нас под окном полиция. Подъехала к воротам, стучится и подает голос мне: "Сынок, открой!" Я открыл ворота, и они все взошли в дом, обыскивать. Бились они долго, все перерыли-перекидали, на сарае сено поразбросали у нас, а найти ничего не могли. Ни с чем уехали. Отец пришел вечером с работы. Мать ему объясняет: "У нас были с обыском. Все перерыли-перебросали." А он говорит: "Нашли чего? Нет? А кто убрал ящик с книгами и револьвер с полатей?" Мать ему говорит: "Спрашивай у своего варнака. Я на речке была, ничего не знаю."

"Главное правление заводов и рудников находилось в то время в Петрограде. Как наш рабочий контроль ни придет к управляющему Гибсону, тот все ссылается на Главное правление в Петрограде. Они слали нам из Питера в Тагил извещения, что заказов не предвидится, а поэтому, дескать, приходится ждать лучших времен и рабочим малость терпеть. Правление задерживало нам зарплату, отписывалось: "Банки национализированы. Без разрешения правительства нельзя из них получить ни копейки". А потом мы узнали, что дело было наоборот: банковские заправилы не выполняли распоряжений правительства и нарочно не отпускали денег на зарплату рабочим".

"По решению губернского комитета партии к нам в Тагил прислали эшелон крепких красногвардейцев-большевиков. При помощи их мы стали разоружать меньшевиков и эсеров. Бывало, попадется навстречу кто-нибудь из них, мы - цоп его! Спрашиваем: "Есть в кармане наган?" - "Есть..." - "Давай сюда!" Отбирали и винтовки у них. Стали чистить свои ряды, вычеркивать всех неустойчивых людей. Взамен набирали большевиков и преданных беспартийных рабочих. Говорили: "Вот тебе винтовка - защищать революцию. Патроны клади в карман."

"Днем, в час-два, нагрянула невьянская меньшевистско-эсеровская банда. Дома я был. Услыхал тревожный свисток на заводе. Банда прибыла на поезде из Невьянска, обезоружила Красную гвардию на винном заводе у станции, двинулись по Салдинской улице к шибневскому дому. Они думали, что там находится Совет. А там помещались только некоторые комиссары. Когда они узнали, что ошиблись, то бросились к Совету. Но мы уже засели в канавах и начался бой. Часа три продолжался. На гудки да на выстрелы к нам стали сбегаться рабочие на помощь. Невьянские, отстреливаясь, отступили по Салдинской, сели на поезд и угнали. А мы за ними тоже на поезде в погоню. В течение нескольких дней выбивали белогвардейцев из Невьянска. Они там в цементный завод засели. Когда мы ворвались в Невьянск, то первым делом побежали к подвалу - выручать тамошних партийных ребят. Но большинство их нашли убитыми."

"Под Таватуем собрались. Потом из Верх-Нейвинского села пришла женщина за ягодами и сказала, что там заговор. Бросились мы туда, расстреляли урядника Порошина. А в два часа все-таки разразилось восстание. Выстрелы раздались отовсюду. И тут пришлось отступать нашему броневику. В одном вагоне провиант, в другом дежурная часть. Ближние ребята там были, я все уговаривал их не сидеть в вагоне. Ночью прямо на ходу вагон этот взорвали. Гранату, видимо, бросили, да не одну. Верст, может, десять, тащился он с пламенем."

"Наша хозчасть хотела нам удружить: поспеть вперед нас и все подготовить. Они прошли тропинками в одну деревню под Белебеем. А там оказались белые. Они утром угадали, а мы часа в два заняли деревню. И видим, возле пожарной лежат наши товарищи, 19 трупов. Шибко были изуродованы. Носы, уши отрезаны, члены вырваны - страшно взглянуть. Жители потом рассказывали, что разбегались, когда наших терзали."

"Шибнев отправлял меня на дежурство к белогвардейскому коменданту, подавать тому лошадь. Мне часто доводилось просиживать в коридоре, ожидая выхода коменданта. Сидишь потихоньку, дружинники вдруг начинают торопиться, бегать вниз, в подвал. Оттуда доносятся стоны, крик, рев. Потом оттуда проводят рабочего в промасленной блузе, руки связаны. Тогда я спускался вниз во двор, к своей лошади. Двери подвала отворялись во двор. Из подвала выводили рабочих, мужчин и женщин, избитых, заплаканных, затуманенных, вели их, зачем не знаю - к "его благородию". У двери валялись окровавленные поленья."

"Приблизилось время возвращения красных. Стало кое-чего чувствоваться.Стал показываться народец на хороших, упитанных лошадях. А в коробках все сундуки, постели, разная одежда. Потом один раз три дня ехали, страсть... А там подряд более недели: и попы, и дьякона, и дьявола - все тут. Потом солдаты пошли, серо-горе. Множество шло солдат. Двое суток. Схватит там стакан или ведро водицы попить, поставит и бегом опять дальше. Молчали, ничего не говорили. Скучные совсем шли, сильно оборванные. Весь буржуазный класс уже давно прошел, а солдаты все прут и прут. Ну, думаем, какая же у красных сила, что такую тьму-тьмущую перед собой гонит!"

Как, ребята? Плохо вода убывает у вас! Что не пускаете моторы?
Да толку-то, - кричат, - никакого нету! Гнет трубы! Свертки перегибает!

Не будь вас, мужики, ничего бы от рудника не осталось. Все бы залило. Пруд бы на этом месте был.»

«Наступил голодный 21-й год. Пришлось мне ездить в поисках хлеба. Спекулянты уставят все нары большими муками с мукой или рожью, а сами разлягутся на мешках. А мы, ребятишки, сидим под нарами, ждем, чтобы контроль прошел. Контролером был Колька Баранов с Гальянки, каждый его знал. Мы сидим под нарами, молчим, авос
Сидят, под нарами-то!
казываю
Кто под нарами?
рами-
Зайцы!
Вылезайте!
Волков боимся!
м:
Зайцы!

Вылезайте!

Волков боимся!

Он засмеется и уйдет.
После проверки спекулянты ложатся спать. Большие мешки кладут под головы, чтобы их не украли. А мы снизу в щели между досок прорезаем перочинным ножом эти мешки и подставляем свои. Как только наполнишь свой мешок, на первой же остановке выскакиваешь. А в 22-м году я совсем обнищал, пошел по деревням под окнами побираться. Однажды возвратился из деревни больной. Девять дней пролежал. За девять дней у нас умерло четверо человек: мать, бабушка, двое братьев. Я остался один, очень слабый, истощенный голодом. Лежал в избе у окна. Вот показался старый горняк, большевик Каписко. Я открыл
За что?
Я голодаю четыре дня.
пос
Подожди минутку. Я сейчас пришлю.
олодаю четыре дня.
Он сказал:
Подожди минутку. Я сейчас пришлю.

Прошло минут пять. Прибегает мальчишка, сын его, Мишка. Принес булку хлеба. И так каждый день Каписко стал заносить мне хлеба, пока я не поправился.»

Три дня уж ни я, ни семья корки хлеба не видим. Как же я могу работать.

Положение такое трудное Вся страна так. Приходится переносить. Ясно, как день.

Положение такое трудное Вся страна так. Приходится переносить. Ясно, как день.

«Работница Елена Масленникова подала мне заявление, что в нашем цехе работает тот самый Иван Николаевич Нехорошков, который провел белых нам в тыл при сдаче Тагила в 1918 году. При белых по доносу Нехорошкова был жесто
А ну-ка, расскажите нам, кто вы такой и ваше прошлое?
рабочем собрании мы скричали Нехорошкова.
А ну-ка, расскажите нам, кто вы такой и ваше прошлое?

Когда Нехорошков начал рассказывать свою биографию, как вспомнил я год 1918 и события у станции Сан-Донато, где валились десятки невинных душ от рук
Выйди отсюда, враг и тиран народа, пока ты еще жив!
дседатель комиссии, выдержать и тут же закричал ему:
Выйди отсюда, враг и тиран народа, пока ты еще жив!

Нехорошков удалился немедленно с рабочего собрания, а горняки с еще большей активностью стали разоблачать тех, которые вели борьбу против красных.»

"В конце 1930 года назначили заведующим погрузкой Бориса Иваныча Шептаева. Ну, этот мужик пробойный. При нем дело начало поправляться. Однако боялись грузчики, как бы он не убился: начнет бегать, распоряжаться, того гляди сгоряча на какой-нибудь столб наскочит и пропадет."

"Хорошо работать на экскаваторе. Нравится мне. Я люблю машину. Сперва, как я пришел на машину, думал: как же я научусь? Да будет ли ковш подниматься? С какой же головой там сидит человек, который правит такой громадиной? Сядешь за машину, те же рычаги тянешь, а у него ковш так, а у тебя иначе. То канат опустится, то ковш на себя мало возьмешь. А теперь я сам учу ребят из горпромуча. Даже как-то не верится, что научился на такой машине работать. Сидишь в кабине на верхушке горы, под тобой весь город. Вот, думаешь, какую должность ты занимаешь!"

"Когда прощание кончилось, товарищ Ячменев распорядился выносить гроб. Вместо катафалка была подана к клубу красная пожарная колесница. На возвышенную середину ее поместили гроб, а на ступеньках сели родственники. Колесницу везла тройка пожарных коней. От клуба металлургов до красного уголка Высокогорского железного рудника гроб сопровождали два духовых оркестра. Тысячи людей шли за гробом вплоть до самого кладбища. Процессия шла мимо завода через плотину. Сначала предполагали пропустить ее через завод, но директор завода, товарищ Щербина обещал в одну ночь высушить и вычистить плотину от грязи. Обещание было выполнено. Так Гриша Быков даже после своей смерти заставил все-таки привести в порядок эту плотину, о безобразном состоянии которой он при жизни писал столько заметок."

367