– Ты мне больше мешаешь, чем помогаешь, – сказал Мерсье.
– Я и не пытаюсь тебе помогать, – сказал Камье. – Я пытаюсь помочь самому себе.
– Тогда все нормально, – сказал Мерсье.

- Мы хотя бы ничего не оставили в карманах? - сказал Мерсье.

• Всякие-разные использованные билеты, - сказал Камье, - горелые спички, обрывки газет с истершимися следами неотменимых свиданий на полях, заветный огрызок сточенного на девять десятых карандаша, несколько клочков замусоленной бумаги для подтирки, несколько сомнительной надежности презервативов, ну и пыль. Вся жизнь, чего уж там.
• Ничего нужного? - сказал Мерсье.
• Я же тебе говорю, вся жизнь, - сказал Камье.

В сущности все кончено. Но есть еще день, который тянется весь день, и жизнь, которая тянется всю жизнь, они слишком хорошо знакомы нам - эти долгие посмертные оползни, серый осадок, который постепенно успокаивается, мгновенная прозрачность, пыль завершенности, что взлетает, кружит вихрем и вновь оседает - конец. Это тоже приемлемо.

Так на менее слабого пусть обопрется слабейший, чтобы путь продолжать. Вместе они, возможно, сумеют быть доблестны. Во что верится, конечно, с трудом. Или же великая слабость может овладеть ими одновременно. Да не поддадутся они в таком случае отчаянию, но будут с верою ждать, покуда минет тяжелое время. Несмотря на туманность этих выражений, они друг друга поняли, более или менее.

я говорил себе хуже не будет я ошибся

Ах, милое замогилье! А потом с вами может произойти еще кое-что, еще приключения! Ну да, да. Вы думаете, что с ними покончено, и вдруг в один прекрасный день бах! – прямо в морду. Или в задницу, или в яйца, или в п…, целей-то хватает, особенно ниже пояса. И подумать только, что при всем при том трупам бывает скучно! Какая бесчувственность!

- Может, бросим плащ? - сказал Камье. - Зачем он нужен?

• Он замедляет воздействие дождя, - сказал Мерсье.
• Это саван, - сказал Камье.
• Не будем ничего преувеличивать, - сказал Мерсье.
• Хочешь, я скажу тебе все, что думаю, по этому поводу? - сказал Камье. - Тому, кто его носит, физически и морально так же неловко, как тому, кто его не носит.

– Когда мы уезжали из города, – сказал Камье, – было необходимо уехать из города. Так что мы уехали совершенно правильно. Но мы не дети, а у необходимости свои причуды. Если, решив прежде вести нас вперед, теперь она решает вести нас обратно, должны мы артачиться? Я полагаю, нет.

– Трудовой день окончен, – сказал Камье. – Кажется, будто чернила брызжут с востока и затопляют небосвод.
Зазвонил колокол, возвещавший закрытие.
– Мне чудятся, – сказал Камье, – смутные и пушистые призраки. Они витают вокруг нас, издавая глухие стоны.

- Господин Конейр, - сказал он, - примите мои извинения. Вчера в какой-то момент я много о вас думал. Потом я перестал о вас думать, ну совершенно, ни секунды. Как будто вас никогда не было, господин Конейр. Нет, я ошибся, как будто вы были, но исчезли.

я в яме, которая вырыта столетиями непогоды, лежу лицом к бурой земле

Нет никого и ничего
только я и затем простыня
и груды мёртвых

итак жить без гостей нынешнее прочтение чтобы никаких историй кроме моих никакого шума кроме моего никакой тишины кроме той нарушить которую некому кроме меня если я больше не хочу тишины так я и буду жить дальше

Нет не дурак просто медлительный
(Как есть)

никто не смотрит просто так туда, где никого не может быть

Муж и жена если упоминать лишь эту самую интимную из связей становятся незнакомцами разойдясь на пару шагов. Вот они перемещаются до тех пор пока не оказываются настолько близко что соприкасаются тогда не прерывая движения они обмениваются взглядами. Если они и узнали друг друга это не заметно. Если они и искали чего-то то явно не этого.

Что можно сказать о жизни такого, что бы не было уже сказано? Очень многое. Например, что ее вечно заносит черт-те куда.

– Я лягу на полу, – сказал Мерсье, – и буду ждать рассвета. Перед моими открытыми глазами вереницей пройдут сцены и лица. Дождь будет барабанить коготками по стеклам, и тьма поведает мне о своих красках. Меня охватит желание выброситься из окна, но я его обуздаю… Я его обуздаю! – проревел он.

Люди вокруг уже вовсю занимались своими делами. Воздух наполнился довольными и недовольными криками, а также степенными голосами тех, для кого жизнь уже исчерпала свои сюрпризы, как в хорошем смысле, так и в дурном. Неодушевленные предметы тоже тяжело трогались с места, в первую очередь тяжелые средства передвижения, например грузовики, фургоны и вообще транспорт. Несмотря на бушующий дождь, все опять пришло в такое же бурное движение, словно небо сияло лазурью.

слушаю и слышу всё те же мысли