Тихий омут

Нет, но что бабы делают, а? Одна терпит этого спящего красавца, это туловище, которое с последней работы, наверное, так вместе с диваном и вынесли. Считает это туловище мужем, кормит его обедом и заворачивает бутерброды на вынос, чтобы до завтра не похудел. А другая всерьез считает, что жене этого туловища повезло: и под ногами не путается, и пьет не каждый день… Может быть, и сама жена считает, что ей повезло. Если с этим повезло, тогда какие же те, чьим женам не завидуют, а сочувствуют?

— Я из-за одной сволочи в педагоги пошел, — сердито признался Петров. — У нас в школе почти все учителя были… ну, не очень. А одна такая сволочь! Если бы просто дура — это ладно… А она еще и подлая, склочная, жестокая… Совершенно ненормальная. Я в пединститут поступил, чтобы место занять. Ну, чтобы какая-нибудь такая же не смогла поступить. Чтобы меньше в школах их было, таких вот уродов. И отсюда не уйду. Думаешь, мне все это нравится? Просто… за державу обидно.

— Том, ты его не пытай, — посоветовала Вера. — Может быть, Олег и не гений… Просто умный человек. Как правило, умные люди все подвергают сомнению, в том числе — и собственный ум.

— Вера Алексеевна, а вы тоже подвергаете?.. Ну, собственный ум… — неожиданно спросил Сайко.

— Ну, Олег, я не настолько умная!

- Доктор тут один смешно-о-ой… Говорит: обращайтесь в любое время, всегда будем рады! Катя говорит: и вы к нам обращайтесь, обслужим в лучшем виде! Она в похоронном бюро работает… Ах-ха-ха… Я говорю: типун вам обоим на язык! Лучше уж вы ко мне обращайтесь! Я в ателье, закройщицей…

— Ладно, — согласилась Марго Терентьевна. — Да вас, Вера Алексеевна, хоть наголо остриги — все равно красота неземная… Но наголо жалко — уж очень волосы богатые.

Марго Терентьевна любила лесть, поэтому считала, что все остальные тоже любят.

— Книжки мои не воруй, — посоветовала Вера. — Читай что-нибудь нормальное. О нелегкой жизни американских миллионеров. Или о возвышенной любви юной маркизы и старого бомжа… То есть клошара, у них же там бомжей нет. Сейчас столько переводов появилось, читай — не хочу! А ты в психологию воткнулась. Начитаешься всяких глупостей, а потом: «обделенная материнской любовью»… Тебе хоть стыдно?

Ее мнение на этот счет никого не интересовало. Как будто она какая-нибудь бесхозная вещь, кто первый схватил — тот и хозяин. От ее серьезного взгляда идиоты хоть ненадолго замирали, в пластмассовых пуговицах разливалось мутное недоумение: «Чего это такое? Не вещь? Как же так? А я почти дотянулся…»

— Петенька, у умных людей не бывает ангельского характера, — подал голос Отес. — Они все знают, все понимают, все анализируют и всех нас видят насквозь. И от этого характер неизбежно портится.

Ей уже не хотелось проводить психотерапевтические беседы, что-то объяснять, что-то слушать… Генка был чужим человеком, совсем чужим, не очень понятным и в общем-то не очень интересным. И о ней этот чужой человек ничего не знал, но все время пытался доказать, что она — это не она, а кто-то другой, кого он сам придумал. Это вызывало чувство неловкости.

Отеса очень ценил декан, да и то, кажется, не за высочайший профессионализм, а за то, что многие ученики Георгия Платоновича вышли в большие люди. Наверное, только потому эта свора до сих пор и не сожрала Отеса. Большие люди — это для них аргумент. А профессионализм — это что-то абстрактное и не имеющее отношение к таким серьезным вещам, как непыльная работа с гарантированной зарплатой…

— Не обращай на них вниманья, — пропела Василиса Васильевна на мотив «Не обольщай меня без нужды». — Все они козлы. Были, есть и будут… Ничего лак, да?.. И маразматики все старые. И молодые — тоже маразматики. И даже совсем юные. Они такими уже рождаются. Иди, сейчас расходиться будут.

Василиса Васильевна была, как она говорила, потомственной феминисткой в седьмом колене, поэтому к студенткам относилась хорошо, а к Вере — почему-то лучше всех. Наверное, чувствовала в ней родственную душу.