Начинается ночь

Вам обязательно нужно прочитать эту книгу, если:

• Дело идёт к сорока и у вас намечается кризис среднего возраста. Впрочем, и любой другой кризис подойдёт
• Вы запали на человека вашего пола и не знаете, любовь это, похоть или преклонение перед красотой
• Вы имеете какое-то отношение к актуальному искусству
• У вас есть брат-наркоман
• Вы любите Америку вообще и Нью-Йорк в частности
• Вас не пугают романы, в которых практически ничего не происходит
• Вы не ханжа, не пуританин и описания секса вас не шокируют
• Ваша любимая книга – «Портрет Дориана Грея»
• Вы любите поэта Веденяпина и хотите оценить, какой он переводчик
• Вы просто любите хорошую литературу

Какая проблема у этой истории о кризисе среднего возраста американца, принадлежащему среднему классу, с учётом того, что средний класс у нас - это далеко не средний класс там?

Проблема в том, что история не применима к суровым российским реалиям и, как оказалось, по большей части оказывается пуста и бестолкова.

Я не могу не оценивать произведения с точки зрения своего жизненного опыта, пусть даже они интересно и хорошо написаны. Не та страна, не те проблемы, не тот опыт.
Поэтому душевные смуты кажутся уничижительно невзрачными. Белый мужчина, успешен, благополучен. Что ещё надо-то? Какие невзгоды омрачают его существование? Что за мысли приходят в его воспалённый, зажравшийся мозг, когда он пьёт очередной латте в старбаксе?
Ну, про них и книга.

Заголовок рецензии точно отражает разницу между культурами. Это европейский взгляд на жизнь. На бессмертие каждого отдельно взятого индивида.
Мы же просто затоплены по края смертью с нашем разуме.
Для нас ночь не начинается. Ибо давно наступила. Ночь беспринципна и зловеще бесконечна.
Мы живём и дышим экзистенциальностью, бессмысленностью, абсурдом и отсутствием реальной реальности, кроя под себя последние, чтобы было по каким камням тащиться.
И так до конца.

Решил сходить налево? Ребёнок с тобой не общается? Понял, что деньги важнее, чем собственное представление об "искусстве"? Размышляешь об ориентации и прожитых годах?
Ну, молодец.
Жму руку.
Ной и дальше мне в уши. Я, кувыркаясь на своём облаке абсурда, происходящего сегодня и несущим меня в пропасть, о своих ничтожных проблемах промолчу, чтобы не прервать случайно твоих заливистых речей.

Дохлая акула в аквариуме - самая точная самоимпрессия европейцев.

Книга очень долго лежала и ждала своего часа, который пробил чересчур внезапно. Вероятно, это её и погубило. Вероятно, к американцам (я про их современную литературу) нужно привыкать. Вероятно, это просто не моё. Там, свысока, с полки на меня грустно поглядывает ещё один Каннингем. Твоя очередь дойдёт ещё, но не то, чтобы слишком скоро.

На мой взгляд, если подчиниться желанию перевести нежную поэзию чувств на строгий язык красоты итогом получится подлинное искусство. Если попробовать объяснить суть совершенства искусства переводом на трепетный язык чувств результатом окажется любовь. Такая формула познания мира позволяет душе ощутить полноту его многогранной красоты в самых тонких оттенках чувства. Кажется, здесь не может быть причин для ошибочных представлений. Вот только сложности перевода проистекают из простого нюанса: он осуществляется человеческим сердцем. А оно – часто слишком ранимое в поисках прекрасного.

История ослеплённого лучистой зарницей красоты пронзительна в своей трогательной откровенности. Ведь жизнь главного героя медленно вращалась крошечной песчинкой на орбите необъятной планеты искусства. Следуя зову гармоничного сочетания стройной формы и гибкого содержания, владелец арт-галереи Питер Харрис, непреклонно стремился к поиску совершенства вне пространства и времени. Но последнее – неумолимое божество, неутомимо сокрушающее коленопреклонённые эпохи в жалкий прах воспоминаний. И читатель сталкивается с зеркальным отражением 44-летнего Питера, в глазах которого застывает страх физического увядания, стыд морального упадка и боль ядовитого искушения... Ведь мужчина беспощадно отдаёт себя в бесполезный плен кризиса среднего возраста, которому сопутствует жестокое творческое выгорание. И любимая жена, покрытая лёгким напылением непостоянной вечности; и утраченная дочь, лишённая изысканной лёгкости очарования юности; и исчерпанный Эдем очищения в чистом роднике прекрасного вместе с невероятным братом, отдавшим в жертву бессмертия распустившуюся молодость, и хрупкий мир недостижимой красоты, заставляют Питера искать подлинное искусство, дабы восполнить брешь в чувствительном сердце. Но связать новые узелки истлевающих ниточек на истерзанном покрывале однообразной жизни становится намного сложнее с появлением в доме Итана, младшего брата собственной супруги. Порочная красота облика 23-летнего юноши пленяет чуткое сознание главного героя. Волнительная греховность души молодого человека порабощает сердце Питера. Кто же он – Итан? Мифическое божество? Заблудший святой? Реинкарнация дорогих лиц? Или сама красота, случайно облаченная дланью искусства в человеческий образ?

Для Питера, томящегося по подлинному искусству, вопросы откроют новую страницу жизни, где он попытается перевести чувства на язык красоты, а искусство – на язык чувств. Получится ли в итоге любовь?

Наверное, нетипично начинать знакомство с творчеством Майкла Каннингема из данного романа. По всей видимости, он считается более легкомысленным, относительно остального литературного наследия автора. Но нетривиальный взгляд на тему однополой любви под чарующим покровом искусства, открывает читателю трепетную грань человеческой души. Обнаженной души, сбросившей шлейф из опыта, самолюбия и обязанности в стремлении облачения в зыбкие одеяния иллюзий и… красоты. Но ведь иллюзии тоже бывают небеспочвенными, тогда они именуются мечтами… Как сладко резко ощутить их осязаемые контуры! Поэтому бесхитростные метания души героя, срисованные легким слогом автора, заставляют разделить историю Питера на двоих, предлагая значительную долю эмоций читателю. Да, герой очень далёк от идеального. Порой, его появления на авансцене повествования даже отталкивают: психологический каннибализм Каннингема сделал Питера похожим на кисейную барышню, смакующую свой обморок… Но главный герой – всего лишь человек. Остальные персонажи тоже не отличаются набором высокой нравственности. Особенно, Итан – падший ангел... Символ вечной лживой свободы... Но на фоне несовершенства так прелестны робкие стремления к светлому, настоящему, прекрасному… Ведь идеальным может быть только… Давид Микеланджело. По крайней мере, пока не подлежит вскрытию… Заблуждения героев стремительно увлекают их к жестокой черте выбора. Кто остановится в шаге от предела, а кто шагнет за грань? Сможет ли сердце верно перевести язык искусства на страницы жизни? Оставит ли там тусклый почерк глянцевых следов любовь? Или любовь – это высшее искусство самой жизни? История откроет загадку перевода. Она позволит читателю чувствовать.

Для многих этот роман является не настолько значимым в творчестве Каннингема, если сравнивать это произведение с другими работами автора, такими как «Дом на краю света» и «Часы», но не для меня…
Я буквально растворился в размышлениях главного героя! Я запомню не сюжет, а мысли, диалоги, душевное состояние.
Мне было без разницы, что произойдёт на следующей странице, я хотел чтобы продолжалась череда параллелей, фраз, над которыми я буду думать всю ночь…
Книга повествует о том периоде, когда казалось бы вполне стабильная и счастливая жизнь - в один момент может разрушиться, и сделаешь это не ты… К тебе придёт знание того, что ты не можешь больше плыть по течению, т.к. твои годы уходят, а жизнь такая разнообразная, и ты больше не герой этого потока событий…
«Кто-то целует, а другой лишь позволяет себя целовать», «Неужели я тот, о ком можно мечтать», « Почему я с ней?» - это малая доля размышлений, которые крутились в голове Питера. Он пришёл к осознанию своей жизни, и ему предстояло сделать выбор, и на мой взгляд он поступил верно- начал с правды, или закончил ей…

Если бы Адель спела Let the night fall, получился бы очень даже неплохой саундтрек к очередному шикарному Каннингему.

Традиционно, я заглотил его, не переводя дыхание, и как обычно сотни разных мыслей обрушились на мою бренную голову. Начать хотя бы с того, что перевод названия сместил акцент в сторону еще большего пессимизма и безысходности. Начинается ночь - и впереди сразу очевидная тьма, проглатывающая тебя без остатка. "В сумерках" (ох, как жаль, что поп-культура так опошлила это дивное слово) - мне кажется, было бы гораздо ближе - ибо их темнота лишь скрадывает очертания, приглушает и притупляет ощущения, окутывает туманом и озадачивает.

Сюжет, конечно, не так масштабен и эпичен, как в других книгах Каннингема. Казалось бы, в жизни у не молодого, но не старого еще человека просто возникает легкая сумятица. Вот жил он, жил-не тужил, жену любил, бизнес строил, дочь воспитывал - и тут на пятом десятке пробивает его невиданная прежде жажда нежности и любви. Как и можно ожидать у автора, нежность и любовь эта полна гомоэротики, а выбивает фундамент из-под ног успешного мужчины юный развратный наркоман, он же племянник жены.

Глупо было бы ворчать на тему "не той любви", "неправильных чувств" и все такое. Они лишь подчеркивают ироничность бытия. Эмоции же та еще штука, рухнут на голову - и поди разберись, почему и зачем все так. И Каннингем скуповато так, с легкой небрежностью (и, очевидно, хорошим пониманием предмета) повествует, как внезапно возникшее томление сердца начинает подтачивать тщательно выстроенное здание личности, разъедая границы привычного себя - и оставляя взамен кислотно-шипящую пустоту, смешанную пополам с боязнью потерять утраченное и невозможностью получить желаемое.

И начинается ночь. Темно, мрачно, одиноко, света больше не будет. Больше не будет ни прежнего молодого пыла, ни подлинных чувств, ни хороших верных друзей рядом, ни истинных страстей - ничего. Останется только глухая, глупая, болезненная серость, с которой придется смириться, пережевывать и тянуть, как давно потерявшую вкус жевательную резинку. Жизнь полна иронии - во время приближения к сумеркам своей биографии, которую ты считаешь успешной и вполне счастливой - она швыряет тебе в лицо то настоящее, подлинное, чего, как оказывается, тебе не хватало всю жизнь. Причем делает это в самой неожиданной для тебя форме - мол, прости, дружище, но на самом деле тебе нужно вот именно это - но его у тебя уже никогда не будет.

И вот читал я Каннингема - и казалось, будто это у меня тот самый каноничный кризис среднего возраста, когда внезапно спотыкаешься на середине жизненного пути со странным вопросом "Эм, а что вообще происходит? Да и зачем это все?". И тут уже не понятно, чего тебе больше хочется: забить на глупые томления сердца и мозга и продолжать идти вперед, или же совершить некую фееричную, странную - и от того еще более притягательную - глупость, в духе бросить все и свалить пасти овец в Австралию или ухаживать за гейзерами в Исландии. Почему-то самые простые вещи на поверку оказываются самыми сложными.

Вот чего Каннингему не занимать - так это умения взбудоражить. Причем совершенно ненароком, мол, приятель, я вот тут небрежно опишу всякие сложности жизни - и оставлю тебя с ними, пусть полежат, окей? И что удивляет - вроде бы и сложности вовсе не сложности, как бы банально-тавтологично это не звучало. Просто оказывается, что people are more complex than they tend to think. И такое бесконечное удивление тому, что внезапно обнаруживается внутри себя, такого постылого и привычного, не может не удивлять.

А еще, почему-то, Начинается ночь нагоняет страх (тот самый, с гаденьким эпитетом "экзистенциальный"). Ну вот правда. И внезапно ловишь себя на одной из картинок будущего, где одинокий 45-летний ты завариваешь себе кофе в турке в небольшой кухне однокомнатной квартиры где-то на окраине - и тут НАВАЛИВАЕТСЯ ощущение того, что годы-то безнадежно про... потеряны, мечты заброшены, чувства увяли, энтузиазм угас - и останется только молча доживать.

И от этого, почему-то, становится как-то неловко и несколько страшно взрослеть.
Все как в Трудностях перевода: "Does it ever get easier? - No".

С первых строк поняла, что стиль письма Каннингема напоминает так нелюбимого мною Макьюэна. Что хотел сказать автор синими занавесками белыми хлопковыми носками жены, на которых муж во время секса заметил пожелтевшие пятна в районе пяток? А ничего, но это крайне важно (нет). Равно как и черные мешки с мусором на тротуаре, розовато-коричневатый пенис брата жены или имя случайного таксиста. Если в двух словах, тошнотворная жеванина. Ценитель творчества найдет здесь душевную усладу, погрузится в философские мысли, пересмотрит своё отношение к происходящему и в каждом слове отыщет скрытый смысл.

Для меня же сюжет оказался обо всём и ни о чём сразу, надуманная любовь, проблемы, высосанные из пальца, да и вообще сложно жить в чужой голове. А именно это и происходит с читателем. Меланхоличными размышлениями главный герой тащит под свое одеяло, мол давай вместе полежим, я тебе кое-что расскажу. И уже нервно покусывая угол подушки, понимаешь, что "тараканы" Питера Харриса вдруг становятся твоими тоже.

Главная причуда Питера — Миззи, родной брат жены. Харрис сам придумал взаимную любовь с ним, сам её отгонял руками-ногами и разочаровался в своих чувствах тоже сам. Поэтому если читатель пришел к Майклу Каннингему за порцией ЛГБТ романа, ничего не выйдет. Это как с "Комнатой Джованни", рассчитывая на эротическую линию, получаешь лишь полные карманы страданий.

Из приятных моментов я бы выделила искусство. Главный герой является владельцем галереи, поэтому здесь много скульптуры, живописи, музейных артефактов.

Если остальные произведения Каннингема похожи на вязкий клейстер в духе "как искусствовед всю книгу продавал заказчику вазу" или "почему у Питера всё время болел желудок, а главное зачем об этом было знать?", пожалуй, нам с автором не по пути.

Напрасно беспокоились мои сокомандные девчата (хотя, конечно, спасибо им за товарищескую поддержку) о том, как я восприму книгу на такую не слишком привлекательную для меня тему. Однако всё срослось и получилось, потому что тема мужского гомосексуализма вовсе не является центральной в романе. А просто помогает автору обозначить другие, более важные и значимые моменты. При этом сразу скажу, что вряд ли сумею озвучить все те мысли и чувства, которые мелькали и переменялись во мне во время чтения.

Прежде всего, это книга о нескольких людях из, наверное, не слишком типичных, но всё же и не чрезмерно незаурядных семей. Возможно, это более-менее классические средние американцы. Жители большого города (а всё действие происходит в Большом яблоке — в Нью-Йорке), они и живут совсем городской жизнью людей среднего возраста. Питер занимается арт-бизнесом, т.е. организует выставки произведений современного искусства, а заодно является посредником между авторами и покупателями — в общем, наш главный герой галерист. Его супруга Ребекка тоже дама не бездельная. И получается, что их жизни — и каждого по отдельности и совместная — довольно плотно заполнены событиями и делами. И в подтверждение этого автор несколько раз буквально проводит вместе с читателями и Питером несколько дней и часов из его деловой жизни. Контакты с авторами и покупателями, организация выставок, деловые встречи и ворох не менее деловой переписки — всё это занимает уйму времени и требует много усилий. А вечерами привычный коктейль с Ребеккой, разговоры о прошедшем дне, затем привычный и потому уже приносящий меньше волнения и радости секс, и затем сон, регулярно из ночи в ночь прерываемый на бессонницу и исцеляемый опять же привычными таблетками и водкой. Жизнь катится своим привычным колесом по привычной знакомой колее (обратили внимание, как много раз написал я слово «привычное»?). Средний возраст, вроде всё устоялось и устаканилось. Иногда беспокоят отношения с выросшей и отпочковавшейся дочерью, однако ведь и это не является чем-то чрезвычайным — в какой семье отношения с вырастающими детьми были только лишь гладкими и безоблачными (вопрос чисто риторический и потому без вопросительного знака)!

Но вот тут всё пошло как в песне Владимира Семёновича: «Почему всё не так? Вроде всё как всегда…». Т.е. вроде бы всё осталось на прежнем месте, однако с появлением в семье младшего брата Ребекки на самом деле изменилось многое. И дело не только в самом факте вписки на одну жилую площадь ещё одного, пусть и родственного, но всё-таки чужого, другого взрослого человека — хотя уже само это обстоятельство однозначно меняет жизнь любой семьи, просто хотя бы потому, что появляется свидетель вашей личной повседневной и, возможно, даже интимной жизни ( специфические звуки никто не отменял, да и режим «фильтруй базар» начинает действовать невольно). Дело, как оказалось, ещё и в том, что появление Итана (Миззи, как его зовут в семье) стало для Питера неким своеобразным триггером. Ибо в нём самом довольно давно уже бродили разного рода мысли и чувства, воспоминания и раздумья, сомнения и тревоги (помним про бессонницу), и с появлением Миззи эти мысли, тревоги, чувства и всё прочее внутреннее брожение усилилось в разы. А внутреннее давление — штука совсем не шутейная, и потому все эти напряжения в определённый момент включили какое-то дремлющее внутреннее реле — дружеское общение с Миззи вдруг (и для читателя и для самого Питера — вдруг) обернулось совсем другой стороной симпатии — из дружески-родственной она стала сексуально окрашенной, чувственно-эротической.

Каннингем, в общем-то, не сильно раскрывает внутренние механизмы появления в Питере вот этого явно гомосексуального влечения и чувства. Хотя как-то что-то пытается проговорить внутренним голосом своего героя. Но вот лично я так и не понял, с чего это вдруг у Питера стрельнуло вот это гомофильское, да ещё и в стадии «я тебя люблю» — не просто там «я хочу тебя», а именно проговорённое «я тебя люблю», — ведь, вроде бы, в его жизненной истории не было ничего такого, что явно намекало бы на скрытую или подавляемую им мужскую гомосексуальность. Или я просто этого в книге не заметил...

Но бог с ним, со всем вот этим. Лично мне гораздо более интересными показались внутренние метания Питера. Каннингем довольно много времени и места отводит в романе именно внутренним монологам Питера, совмещая их с какими-то внешними моментами из его жизни — с прогулкой по ночному Нью-Йорку, поездкой к клиенту, с вечерне-ночными бдениями. И вот как раз вся эта внутренняя кухня мне была интересней всего. Ибо Каннингему удалось, как мне кажется, ухватить многое из реальной внутренней жизни реальных людей. По крайней мере, многие эти движения души были мне близки и понятны. Пусть и не все разделяемы. Что именно близко и понятно? Ну, например, не помню кто именно, Ребекка или Питер, говорит, что то и дело ловит себя на мысли, что так и не стал взрослым, а просто научился притворяться им — тоже такие мысли мелькали в своё время в голове — зачётно! И вообще все вот эти внутренние брожения мужчины в возрасте «середина жизни» — у меня в этот критический период было очень острое и болезненное ощущение полного одиночества, и я врубал погромче «Калинов мост» на виниле и сидел на полу, переваривая свои внутренности вместе с мозгами (или что там у меня вместо них). Всё-таки прав был один не слишком известный доморощенный философ, произнёсший «Все мы по-разному одинаковые». И как раз в этой одинаковости и заключена способность понимать и чувствовать движения души другого человека.

Чтобы не раскрывать извивы сюжета, ограничимся только тем, что Питер, испытав все вот эти чувства и прожив описанные в романе события, обрёл в себе силы на то, чтобы заново попытаться выровнять вдруг покачнувшиеся семейные устои. Избрав для этого, наверное, не самый простой, но, вероятно, самый правильный путь — поговорить с Ребеккой открыто и обо всём. И мы не знаем, что ждёт этих двух людей — всё это осталось за кадром, за пределами книжной обложки. Но мы знаем, что оба они всё-таки преодолели внутренний личный кризис, что и мы, и они можем надеяться, что и семейный кризис тоже будет преодолён.

Ну а то, что автор использует в качестве заднего плана и фона этого романа, на самом деле представляет собой особый интерес. Это я о культурной составляющей. И Каннингем не единожды делает смысловые вбросы в виде аллюзий на те или другие произведения культуры — даже я при всей своей небогатой в этом смысле грамотности какие-то вещи узнал и вспомнил. Что касаемо того творчества, о котором идёт речь в романе — все эти псевдокартины и псевдовазы и псевдоскульптуры в моём понимании вряд ли являются по-настоящему культурными продуктами. Да, какими-то проявлениями личностей тех людей, которые сотворили и сотворяют все эти безделушки, являются, но что из всего этого станет шедевром, а что отправится на свалку (безусловно большинство) — это мы сможем узнать только по прошествии времени. Но вот я бы ни одно из описанных произведений в свою домашнюю коллекцию не взял — наверное, вкус у меня не тот, не подходящий… Всё равно, что пролёт уличного старого испещрённого подростковыми надписями и рисунками дощатого привокзального забора утащить и поставить на свой приусадебный участок — бр-р-р-р…

Скажи, откуда ты приходишь, Красота?
Твой взор - лазурь небес иль порожденье ада?
Ты, как вино, пьянишь прильнувшие уста,
Равно ты радости и козни сеять рада.
Шарль Бодлер ''Гимн красоте''

Пламенный привет из современного Нью-Йорка - довоенной Венеции. От Питера Харриса - Густаву фон Ашенбаху...В сущности, между этими произведениями нет ничего общего, кроме, может быть, налета обреченности, щемящего чувства ускользающего бытия и поиска красоты. Красота как противопоставление смерти, только у Манна юность и красота - это жизнь, а у Каннингема юность не всегда жизнь, а иногда, как в случае с Миззи - саморазрушение и смерть...и в этом пограничном состоянии обреченности и находит Питер Харрис, вечно ускользающую красоту...

Пожалуй, самый сдержанный по форме и стилю роман Каннингема, изнутри наполненный пронзительным поиском красоты, как антагонизма смерти, которая сопровождает Питера с самых первых страниц романа: и смерть лошади, и смертельная болезнь старой подруги, и чучело акулы Хёрста в музее Метрополитен. Так где же настоящая красота? В полотнах Мане? Или, быть может, в картинах старых мастеров? Или в скульптурах Родена? А может быть красота - это современное искусство перфоманса? Или китч? Может быть красота в отрицании старой школы? Где же она? В чем проявляется так остро, что заставляет замирать наши сердца от чувства сопричастности прекрасному? Разве вы сами ни разу не искали красоту, пытаясь ускользнуть от обыденности существования, от каждодневного привычного существования в до боли знакомых декорациях? Ищет ...ищет человек красоту, пытаясь найти универсальную форму общую для каждого...иногда эти поиски принимают странную форму отрицания, как у семейства Поттеров, которые в противопоставление классическому искусству приобретают продукты нового времени в стиле китч, например, шар из конского волоса, набитый дерьмом, или классическую бронзовую вазу, испещренную непристойностями...Каждый по-своему пытается выскользнуть из привычного хода жизни, из каждодневной скуки, из разочарования. Это безумно больно понимать и осознавать какое же одиночество и разочарование многие из нас носят в своем сердце...
Для Питера Харриса объектом красоты на какое-то мгновение становится брат его жены - Миззи...Юный красавец, наркоман, в ком воплотилась эта грань между красотой и обреченностью судьбы...краткий миг соединения печали и упущенных возможностей...сморазрушение на грани высокого искусства...трагедия как она есть...безвозвратная...

Но для Каннингема красота, настоящая красота - не в произведениях искусства прошлого, не в современном искусстве, не в разрушительной красоте Миззи, а в настоящей жизни...с её болью, разочарованиями, в морщинках любимого человека, в падающих хлопьях снега, в девственных завязях почек, которые каждой весной магическим образом превращаются в бледно-зеленые молодые листья, во всем, куда бы мы ни кинули взор есть красота, важно иметь зрение, чтобы видеть её...Источник красоты в нас самих, та самая жемчужина, что матово переливается внутри каждой устрицы и которую необходимо найти в себе...Я надеюсь, что Питер, наконец, увидел её...

Порой наша действительность далека от реальности.
В тот момент, когда мы «знаем», что о нас думают.
В тот момент, когда мы верим, что другой поступит так, а не иначе.
Когда решаем за другого. Когда уверены, что другой чувствует то же самое, что мы. Когда думаем, что кто-то что-то должен нам, когда чего-то ждем от другого.
Чаще всего мы ошибаемся, но продолжаем жить в иллюзиях далеких от реальности… До тех самых пор пока…

Пятый роман известного американского прозаика Майкла Каннингема о том, что может послужить детонатором крушения иллюзий.

В благополучной жизни 43-летнего Питера Харриса все движется по знакомой орбите. Художественная галерея, поиск прекрасного, азарт арт-дилера, капризы клиентов. Умная, сильная, независимая и близкая по духу жена. Взрослая дочь, с которой не простые отношения. Друзья, вечеринки. Лофт в престижном районе Нью-Йорка. Две кошки: Люси и Берлин. Хроническая бессонница. Бутылка водки в холодильнике. Всё, как всегда.

«Это твоя жизнь. Вполне вероятно единственная. И вот ты стоишь на кухне в три часа ночи, пьешь водку и ждешь, когда же наконец подействует снотворное, чувствуя, как сквозь тебя течет время и твой призрак уже бродит по дому».

Говорят, эта книга о кризисе среднего возраста. Если так посмотреть – конечно. В какой-то момент благополучная жизнь уходит на второй план и остается растерявшийся и запутавшийся в себе мужчина. Говорят, эта книга о том, как прожить утрату. Вся книга похожа на путешествие в прошлое, смерть брата отзывается эхом в жизни главного героя, в этом настоящем он видит его, ищет в окружающих схожие черты и верит, что нашел некую реинкарнацию. Да, всё так. А еще эта книга о смятении чувств. О внезапных, сильных, непрошенных чувствах, которые способны разбить жизнь вдребезги. О том, как можно внезапно увидеть близкого человека по-новому. О том, как жизнь дает второй шанс. О том, хотим ли мы сами воспользоваться этим шансом…

Майкл Каннингем написал очень спорную книгу. Т.е. мне не хочется оставлять спойлеров (хотя, если вы прочтете аннотацию, секретов не останется, убийца садовник, что называется), но в какой-то момент я отложила книгу в сторону со словами «это неправильно». И это действительно неправильно, противоестественное и как-то… в общем, идет в разрез со всякими моральными нормами. И пожалуй, эта неправильность добавляет остроты переживаниям и настраивает фокус внимания читателя по-новому.

Читать эту книгу было сплошным удовольствием. До этого я читала у Каннингема «Дом на краю света», мне очень понравилось, но тогда это был электронный формат. А теперь, купив бумажную книгу, я чувствую разницу. Некоторых авторов хочется читать исключительно на бумаге… Язык, речевые обороты, стиль, градус напряжения… Эта книга доставила мне огромное удовольствие, отличная американская проза.

В том, что действительность далека от реальности много грустного… В конце концов, теряешь связь с другими и самим собой. Все эти иллюзии о мыслях и чувствах другого вовсе не так безобидны, как кажется… И может быть, крушение иллюзий – это лучшее, что может с вами произойти.

Всё-таки Каннингем, видимо, не мой автор.
Я, когда его читаю, чувствую себя какой-то чистоплюйкой, потому как очень мне неприятны его романы. Все темы, которые поднимает автор, актуальны и для кого-то очень важны. А мне гадко как-то.
Алкоголь, наркотики, гомосексуализм — не люблю я про это. Особенно, последнее. Нет, я вовсе не гомофоб, честное слово. У меня даже знакомые есть из этой среды (а один из них — друг юности, ранее был женат на моей подруге). Но вот то ли усиленная пропаганда делает свое дело, то ли увеличение литературных произведений на эту тему — не знаю. Но — надоело. Честно!
А ещё очень уж много каких-то рассуждений и оценок, претендующих на интеллект. Какая-то ненастоящая книга. Нет в ней жизни. Всё безрадостно и тягуче.
Депрессняк какой-то...